Игра в измену - Мари Соль

— Я просто хотела…

— Что ты хотела? — рычу, — Ты добьёшься того, что я установлю судебный запрет для тебя! И ты на метр к детям моим не подойдёшь, уяснила?

Я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Но, кажется, этого мало…

— Или ты хочешь, чтобы я рассказала им правду? О вас с моим мужем?

Люся заметно бледнеет, подбородок опять начинает дрожать:

— К-какую правду?

— Какую? Обыкновенную! — напираю, хотя с моим ростом и телосложением трудно быть лидером в этой игре, — Расскажу им, что их обожаемая нянечка соблазнила отца. И теперь мама с папой разводятся.

От высказанной правды, у меня и самой мурашки бегут по коже. Что будет, если прямо вот так, слово в слово, сказать детям это? Ну, Макс ещё переварит. Он взрослый! А Ванька с Машутой? Особенно, Машка, конечно.

Уж, если она так нервно перенесла «отъезд» Люси, то предательство Люси, безо всяких кавычек, вообще не переживёт.

— Вы не станете…, - с ужасом в глазах шепчет домработница.

Я усмехаюсь и сцепляю руки на груди:

— Что? Страшно? Что дети узнают тебя настоящую?

— Им будет больно, не надо! — мучительно стонет она.

— А когда ты делала это с ним, на ковре, ты не думала о том, что им будет больно? — выплёскиваю я накопившийся гнев, — Ты не думала, что причиняешь им боль, когда занималась сексом с их отцом, в их же доме? Нет? Не думала? Зато теперь! Вы посмотрите, какая забота о детях!

Я всплёскиваю руками, и сумочка падает. Я подбираю, и, отряхнув, водружаю на плечо:

— Я даю тебе шанс самоустраниться, — тычу пальцем в неё, — Придумай любую легенду на свой вкус! Скажи, что ты уезжаешь далеко и навсегда. Или скажи, что ты больна смертельно и умираешь. Что угодно! А лучше всего, уезжай действительно. Чтобы духу твоего не было, ни в этом детском саду, ни поблизости нашего дома.

Она уже не сдерживает слёз. Те просто текут по мясистым щекам. Всегда румяные, сейчас они как восковые.

А мне вот плакать не хочется. У меня настоящий взрыв адреналина…

— И уясни для себя, что это ты всё разрушила! — добавляю, — Не я! Это только твоя вина, Люда! Ты меня предала. Ты их предала, — тычу в детей, — И ради чего? Ради секса? И ладно бы, ты мне сказала, что любишь его…

— Я люблю его, — глухо бросает она, — Как человека.

Я хватаюсь за висок. Закрываю глаза. Нет, я сейчас просто убью её!

— Всё! Мы уходим. Я надеюсь, ты поняла меня, да? Ещё раз увижу, и всё расскажу. А затем в суд подам на запрет.

— Но я же не делаю им ничего плохого, Ань? — кричит она в спину, когда я уже собираюсь уйти.

Застыв, я оборачиваюсь к ней.

— Всё, что могла, ты уже сделала!

И теперь ухожу, ощущая, как меня «отпускает». Как трясутся колени, и дрожит подбородок. Может быть, мне сейчас не стоит садиться за руль? Пережду.

Когда собираю детей, то Ванька покорно складывает свои вещи в рюкзачок. А вот с Машкой проблемы…

— Мам, а почему Люся там? Она разве с нами не поедет домой?

— Нет, не поедет, — говорю.

— Мам…

— Быстрее! Живее! — срываюсь на крик.

— Мам, — опять тянет шею дочка, чтобы у меня за спиной рассмотреть фигуру Людмилы. Та, сука, так и стоит, страдальчески глядя на нас, — Но ты же сказала, что она уехала? А она не уехала!

— Маш! Давай, собирайся! Нам пора! — я сама принимаюсь запихивать вещи в дочкин рюкзак, надеваю на неё вельветовую джинсовку.

Машка, как зомби, всё смотрит и смотрит туда…

Мне хочется обернуться и крикнуть ей, чтобы уходила. Да чтоб её прямо сейчас молния поразила на месте! Только туч нет.

Когда мне уже удаётся собрать обоих близнецов и взять их за руки, чтобы увести отсюда к машине… То Машка умудряется вырваться! И пока я соображаю, что к чему, она мчится со всех ног к Людмиле и прочь от меня.

Я вижу, как Люда садится на корточки. Как дочка, подбежав к ней, виснет на шее. Как они долго обнимаются. Словно это она — её мать.

Моё сердце дрожит от злости и обиды. И я так крепко сжимаю ладошку Ивана, что он вскрикивает:

— Ай, мам! Больно, ты чё?

— Прости, прости… Ванечка, — комкаю Машкину куртку в руке.

Дожидаюсь, пока эта душераздирающая сцена прощания подойдёт к концу, и дочка вернётся ко мне. И она возвращается. Только не та!

Машка плачет, как плакала Люся ещё пару минут назад, у меня на глазах. Я не пытаюсь узнать, почему. Так как Машка идёт упорно к машине, обгоняя нас с Ванькой.

Но уже у самой машины, прежде чем я открываю ей дверь, она оборачивается ко мне, и, шмыгая носом, кричит:

— Это ты виновата!

— В чём? — ошарашено смотрю я на дочь.

Машка вытирает слёзы ладонями, лезет в машину, садится и сама пристёгивается, хотя всегда любила, чтобы я её пристегнула.

— Во всём, — читаю я по губам.

Моя маленькая девочка. Моя дочь. Моя кнопка.

— Маш, — говорю, сев в машину, — Может быть, ты объяснишь маме? Что тебе сказала Люда?

Но Машка замкнулась в себе. Сцепила руки на груди. Задрала вверх подбородок. И даже слезам позволяет стекать вниз и капать на грудь.

Без надежды услышать что-либо, я завожусь.

Сзади слышится вздох:

— Ох, женщины!

Это Ивашка уселся, достал свой планшетник. И равнодушно уставился в него.

«Будь у меня два мальчика, было бы проще», — нервно думаю я. Хотя, с другой стороны. Могло быть и две девочки. Тогда бы я вообще чокнулась.

Глава 11. Навсегда-навсегда

Входная дверь хлопает. Машка влетает в прихожую и наспех сбрасывает обувь. И даже Шустрик, выскочивший её встречать, не прерывает этого бегства.

Она всю дорогу молчала. Сидела, надувшись, как маленький шарик. Она, безусловно, считает меня виноватой в том, что Люся ушла. Ну, конечно, это я виновата! Кто же ещё? Ведь это Люся у нас — жертва, а я — тиран. Это с ней интересно и весело, а с матерью скучно и грустно.

Я отправляю Ваньку мыть руки, а сама захожу в гостиную. Ковёр, тот самый, так и остался на полу. Правда, мне уже наплевать на ковёр! Какая разница, если жизнь рушится, то в каких декорациях это происходит?

— Что случилось? — интересуется муж.

Я беру горстку орехов из миски:

— А то ты не знаешь?

— Нет, — он смотрит внимательно и убавляет звук новостей.

Я упираюсь в него взглядом:

— Твоя… госпожа, —