Вне конкурса - Софья Ларская

развернул Василису к себе, подхватил под бедра и усадил на гранитный парапет. Его руки скользнули под её куртку, оглаживая талию, притягивая ближе. — Спасибо тебе, Вася, — он накрыл её губы поцелуем — на этот раз медленным, тягучим, обещающим. — За то, что не ушла, когда я сам в себя не верил. За то, что спасла меня.

Василиса обняла его за шею, зарываясь пальцами в его волосы. Она знала, что впереди еще долгие суды, допросы и, возможно, отчисление Дениса. Но сейчас, под этим огромным небом, она чувствовала только одно: его горячие руки на своем теле и абсолютную уверенность в том, что эта война того стоила. Из отличницы она превратилась в бойца, и этот новый статус ей нравился куда больше.

Глава 13 Точка невозврата (POV Дэна)

Броня не ломается с грохотом. Она осыпается мелкой, острой стеклянной пылью, проникая под кожу и разрезая вены изнутри. И когда ты понимаешь, что стоишь голым под ледяным дождем, тебе не «грустно». Тебе, черт возьми, дико, потому что ты впервые в жизни не контролируешь ситуацию.

Дом профессора Громова на Ленинском проспекте встретил нас величественным безмолвием сталинского ампира. Массивная архитектура, высокие потолки и тяжелые дубовые двери подъезда внушали трепет. Здесь Москва не суетилась, она замирала. Мой отец всегда метил в такие круги, строил свои бездушные коробки из бетона и пафоса, пытаясь доказать, что он тоже — элита. Но здесь я чувствовал себя чужаком. Эти стены сохраняли дух той старой интеллигенции, для которой понятия «совесть» и «закон» еще не стали пустым звуком. Для моего отца это были просто переменные в сделке.

В лифте с зеркальными панелями я старался не смотреть на свое отражение. Но зеркала были повсюду. Наследник империи «Монолит-Строй» выглядел как бомж: разбитая скула, наливающаяся фиолетовым гематома, грязная рабочая куртка, пропахшая мазутом и дешевым сигаретным дымом. Я был побитым псом, которого выставили за дверь.

И рядом стояла Василиса. В тесном пространстве кабины её присутствие ощущалось кожей. Её запах — смесь дождя, недорогого мыла и чего-то чистого — забивал мне легкие, вышибая остатки здравого смысла. Я стоял слишком близко. Видел в зеркале, как тяжело вздымается её грудь, как она косится на мою рану. В этот момент я не хотел жалости. Я хотел вжать её в эти чертовы панели, почувствовать её сопротивление и её тепло одновременно. Электрический разряд прошил позвоночник, когда я заметил, как пульсирует жилка на её виске.

— Вася, — хрипло выдохнул я. Её имя на моих губах ощущалось как самая интимная ласка, которую я когда-либо позволял себе произнести вслух.

Я повернулся к ней, и наши взгляды столкнулись в зеркальном лабиринте. В моих глазах плескалось отчаяние, которое я годами прятал под маской циника, и такая жажда, что у меня перехватило дыхание. Я смотрел на её искусанные губы и знал: я на пределе. Двери лифта разъехались с негромким звоном, разбивая момент, но напряжение между нами только росло, сгущаясь в воздухе, как перед грозой.

— Ты уверена, что он откроет? — тихо спросил я, когда мы остановились перед массивной дверью.

Моя уверенность, которой я привык давить конкурентов, испарилась перед авторитетом профессора. Здесь не работали деньги моего отца. Здесь работал только хребет, который у меня пытались вырезать последние десять лет.

— Он всегда говорит на лекциях, что правосудие не спит. Вот и проверим, — Василиса решительно нажала на кнопку звонка.

Прошло долгих две минуты. За дверью послышались тяжелые шаги, щелкнул замок, и на пороге появился Громов. На нем был темно-синий шелковый халат, а в руке он сжимал неизменную трубку. Он окинул нас взглядом поверх очков, и я увидел в его глазах изумление, быстро сменившееся гневом.

— Корсаков? Лаврова? — его голос прозвучал как гром. — Я, конечно, поощряю рвение к учебе, но визиты в пять утра в мой дом — это уже за рамками любого процессуального кодекса. Что произошло? Почему вы в таком виде, Корсаков?

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Не на профессора — на себя. Василиса сделала шаг вперед.

— Профессор, простите за вторжение. Но прямо сейчас совершается преступление. И если мы не вмешаемся, завтра юридический факультет превратится в филиал частной лавочки Соколовских и Шиловых.

Громов замер. Он внимательно посмотрел в лицо Василисы, задержал взгляд на моей разбитой скуле и молча отступил в сторону, приглашая нас в свой храм. Кабинет пах старой бумагой, дорогим табаком и историей. Громов указал нам на кожаные кресла. Я сел, чувствуя, как каждая мышца молит о пощаде, но адреналин в крови заглушал физическую боль.

— Излагайте, — коротко бросил он, раскуривая трубку.

Василиса выложила ноутбук и флешку Макса. Я смотрел на её профиль, освещенный настольной лампой, и удивлялся её выдержке.

— Вот запись разговора с Кристиной Соколовской, сделанная час назад. Она открыто шантажирует Дениса, требуя признания в обмен на мою безопасность.

Голос Кристины заполнил комнату. Холодный, расчетливый, как удар скальпеля. «…превращу твою Лаврову в пепел». Слушая это, я чувствовал, как у меня темнеет в глазах. Эта сука… Она действительно верила, что владеет мной. Я видел, как побелели пальцы Громова на трубке.

— А вот здесь, — продолжала Василиса, — финансовые отчеты компании Шилова-старшего. Транзакции на счета ЧОП «Беркут-М». Это не просто ссора. Это организованная схема подавления неугодных с использованием корпоративных средств. У нас есть доказательства, что его отец оплачивает услуги охранников, которые запугивают свидетелей, через «Монолит-Строй».

«Монолит-Строй». Название компании моего отца прозвучало в тишине кабинета как смертный приговор моему прошлому. Громов долго изучал бумаги. Наконец он поднялся.

— Вы понимаете, во что вы ввязываетесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Соколовский-старший — мой давний оппонент. Он считает, что университет — это инкубатор для его прислуги. Но он очень силен. Его связи в прокуратуре...

— Поэтому мы пришли к вам, — перебила Василиса. — Вы — председатель комиссии по этике. Вы — человек, чье слово в ректорате весит больше, чем все взносы Соколовского. Если вы поддержите Дениса в его чистосердечном признании...

— Признании? — Громов обернулся. — Вы хотите, чтобы он признался?

Я встал. Внутри всё вибрировало от странного, почти пугающего облегчения. Хватит бегать. Хватит быть инструментом в руках отца и Кристины.

— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал твердо, как никогда раньше. — Я готов. Я признаю, что был в той лаборантской. Я признаю, что вел себя неподобающе студенту МГУ. Но я сделаю это публично, приложив доказательства шантажа. Я не позволю им использовать Василису как рычаг давления. Если я должен уйти с факультета,