Вне конкурса - Софья Ларская

моих пальцев — влажно, властно. Этот короткий контакт отзывается во всём теле резким, болезненным спазмом. Я чувствую, как мои соски под тканью лифчика мгновенно становятся твёрдыми и невыносимо чувствительными, они ноют, требуя прикосновения. Дыхание сбивается на рваные всхлипы. Я смотрю на его взъерошенные волосы, на напряжённые плечи, и внутри меня что-то окончательно ломается.

Запах… боже, этот запах. От него кружится голова. Животный, мужской аромат возбуждения. Он дурманит, вымывая из головы все мысли о приличиях. Остаётся только дикая, первобытная жажда. Я чувствую, как внутренняя сторона моих бёдер начинает дрожать, мышцы непроизвольно сокращаются, а там, в самой глубине, становится горячо и мокро. Влага — позорная, сладкая — растекается, заставляя меня инстинктивно сжать ноги, пытаясь удержать это пугающее ощущение.

Всё моё тело сейчас — один оголённый нерв. Кровь пульсирует в висках, в губах, внизу живота. Мне хочется, чтобы его руки перестали дрожать и, наконец, вцепились в мои бёдра, сминая кожу. Я жажду почувствовать его жёсткость, его напор. Хочу, чтобы он сорвал с меня этот чёртов свитер, чтобы его горячий язык прошёлся по моей шее, заставляя выгнуться навстречу. В животе всё сворачивается в тугой узел от предвкушения как он войдёт в меня, как заполнит эту невыносимую, пустую гулкую тишину внутри. Я уже почти чувствую его колено между ног, готова отдаться этому безумию, готова кричать от этой нарастающей, расплавленной полноты...

Щелчок. Резкий, как пощёчина.

— Нет, — мой голос звучит хрипло, чужой, сорванный на выдохе. — Не сейчас.

Я очнулась. Сижу на продавленном диване в Капотне, сжимая край пледа. Рядом никого. Денис в спальне, за закрытой дверью.

Потому что я сказала «не сейчас». Не потому, что не хотела. Боже, как я хотела. А потому что боялась. Боялась, что мы просто два раненых зверя в темноте. Что когда рассветёт, он снова станет недосягаемым Корсаковым, а я — девочкой из Твери, которую можно забыть.

Но тело помнило, оно не врало. Его признание было без пошлости, без давления. Просто — «я влюбляюсь, я дышу тобой, подожду сколько надо».

Я перевернулась на другой бок. Плед сполз, я натянула его до подбородка. Денис взял мой свитер. Тот самый, кашемировый, который я выстирала утром. Сейчас он лежит у него на подушке. Пахнет мной. Странно, но эта мысль согревала меня сильнее любого одеяла. Он не пытался взять меня силой, не настаивал на сексе, хотя я видела, как его ломало от желания. Он просто взял мой свитер, чтобы чувствовать мой запах. Это кажется более интимным, чем если бы мы… нет, не сейчас.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Мне нужно было думать о деле. Завтра — комиссия. Громов будет ждать нас. У нас есть запись Макса — голос Кристины, её угрозы. У нас есть Бойцов со своей флешкой. У нас есть я. Мои знания, моя память, моё упрямство.

Я больше не жертва обстоятельств. Я — его союзник. Адвокат, защитник, опора. Пусть он богаче, сильнее, старше — сейчас он слаб. И он доверился мне. Я чувствовала, как внутри просыпается что-то новое. Зубастое. Злое. Я никогда не была бойцом. Я была отличницей. Но сейчас я хотела не пятёрок. Я хотела справедливости.

— Мы их уничтожим, — прошептала я в подушку. — Слышишь, Кристина? Мы тебя закопаем.

Я не заметила, как уснула. А когда открыла глаза — за окном было серо. Рассвет над промзоной. Низкое небо, маслянистое, с проблесками ржавого солнца. Я встала, поправила волосы и вышла на кухню.

Денис стоял у плиты. В старой эмалированной турке на медленном огне варился кофе. Он услышал шаги, обернулся. На нём была его собственная футболка — чёрная, растянутая. Волосы взлохмачены, под глазами тени. Но он улыбнулся. Робко, неуверенно.

— Ты чего встала? Ещё рано. — Не спится, — я села на табурет, поджав босые ноги.

Он кивнул, повернулся к плите, снял турку. Налил кофе в две кружки — одна с трещиной, другая с отбитой ручкой. Поставил передо мной. — Пей. Завтракать нечем, извини. — Кофе — это победа, — я обхватила кружку ладонями, согрелась.

Мы молчали. Но молчание было другим. Не тем, напряжённым, как вчера. А каким-то… домашним. Что ли. Он прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Смотрел на меня.

— Выспалась? — Не очень. Я думала. — О чём? — О тебе. О нас. О том, как мы вляпались.

Он усмехнулся. — Вляпались — это мягко сказано.

Я допила кофе, поставила кружку. — Денис. Я не пожалела. Что согласилась.

Он молчал. Потом шагнул ко мне, взял мою ладонь, переплёл пальцы. — Я знаю. Он наклонился и поцеловал меня в висок. Нежно, почти невесомо. — Спасибо, — прошептал в волосы. — Что ты есть.

Я закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Пора, — сказала я, выдыхая.

Он кивнул. Отпустил мою руку, достал из кармана флешку, сжал в кулаке. — Выходим.

Я встала, одёрнула свитер — тот самый. Он лежал на моём диване с утра. Денис вернул его. Мы вышли на лестницу. Серую, залитую неестественным светом лампы.

— Вася, — сказал он на пороге. — Если у них получится… если мы проиграем… — Не проиграем, — я взяла его за руку. — Мы вместе.

Он сжал пальцы. — Вместе.

Мы шагнули вперёд. В холодное утро Капотни. Навстречу их правде, их войне, их шансу. За спиной хлопнула дверь — но я не обернулась.

Глава 16 Дорога на эшафот

Такси ползло по Садовому кольцу так медленно, будто Москва решила лично продлить им путь к казни.

Василису трясло.

Не снаружи — внутри. От бессонной ночи, кофе, страха и того странного, почти болезненного возбуждения, которое Денис вызывал одним своим присутствием.

Он сидел рядом — собранный, тихий, опасно спокойный. После нескольких часов сна в дешёвой квартире Капотни он будто перешёл в другой режим: не мальчик из Сити, не сломанный наследник, а человек, готовый идти в драку.

Его пальцы крепко переплелись с её пальцами.

— Дыши, — сказал он негромко.

— Я дышу.

— Нет. Ты считаешь варианты, как умереть красиво.

Она хотела возразить, но не смогла. Его рука легла ей на колено — тяжёлая, горячая, уверенная. Через ткань джинсов она чувствовала этот жар так остро, будто он касался голой кожи.

— Денис…

Он резко притянул её к себе.

Василиса уткнулась носом в его шею. Кедр. Табак. Капотнинская пыль. И эта новая нота — железная, спокойная, мужская уверенность.

Он перехватил её лицо ладонью и поцеловал.

Не нежно.

Жадно. Почти яростно. Так, будто этот поцелуй был не слабостью перед боем, а клятвой.

Василиса