Не нищая жена - Денни Смит

Мать не работала и все время посвящала сыну.

Соседские мальчишки иногда дразнили его тем, что у него нет отца, а про его мать говорили такое, что нельзя повторить. Иногда он возвращался в слезах, и тогда она усаживала его на колени, баюкая в кольце своих теплых рук, пахнувших молоком и хлебом, и говорила-говорила-говорила…

О том, что он лучше всех их. Что эти мальчишки — с их грязными рубашками и глупыми играми — и в подметки ему не годятся. Что они и мизинца его не стоят.

О том, что его отец — важный человек, джентльмен. Что у отца есть деньги, дом, слуги, земли. Что он не какой-нибудь там лавочник или фермер, а настоящий лорд. И что однажды — она не говорила, когда, но «однажды» звучало как заклинание — он приедет за ним. Заберет его. И тогда Элвин больше никогда не вернется в этот коттедж, к этим мальчишкам, к этой жизни.

О том, что ему, Элвину, уготовано блестящее будущее. Что он будет учиться с лучшими учителями, носить лучшую одежду, есть лучшую еду. Что он станет важным человеком, и тогда те, кто смеялся над ним, будут кланяться и завидовать.

Она продолжала говорить, пока ее монотонный, не лишенный приятности голос, не превращался в колыбельную, пока слезы не высыхали, кулаки не разжимались, а веки не тяжелели. И Элвин верил. Потому что мать никогда ему не врала. Потому что каждую ночь она ложилась к нему, гладила по голове, шептала и рисовала картины будущего, которое он уже считал своим.

Он ждал. И считал дни до того, когда за ним приедет отец и заберет к себе. Туда, где у него будут слуги, лучшие учителя, красивая одежда.

Где все будут ловить каждое его слово. Где любое его желание будут исполнять, не смея отказать. Где никто не посмеет смотреть на него свысока или перечить. Где будут бояться одного его недовольного взгляда.

Элвин вприпрыжку бросился выполнять поручение — хотелось показать неведомому гостю, какой он понятливый и сметливый. Он вернулся лишь тогда, когда солнце, миновав зенит, начало медленно клониться к закату, удлиняя тени деревьев и окрашивая их в густые, красновато-золотистые тона.

Но и тогда ему пришлось слоняться поблизости — то прислониться к покосившемуся забору, то присесть на корточки у дороги, вычерчивая прутиком бессмысленные узоры в пыли — чтобы не пропустить тот миг, когда его позовут.

Мысли его метались: то он представлял, как незнакомец уедет, даже не попрощавшись, оставив все как прежде; то вновь прокручивал в голове момент, когда тот поднял его подбородок двумя пальцами, и теперь этот жест не казался отвратительно-фамильярным. Напротив — от этого воспоминания внутри разливалось что-то странное, щекочущее, похожее на гордость.

И вот незнакомец наконец вышел — неторопливо, с видом человека, который никуда не торопится, потому что это мир должен ждать его, а не наоборот. Он окинул двор беглым, хозяйским взглядом, заметил прижавшегося к забору мальчишку и коротким, властным жестом подозвал его. Элвин, сам не понимая, как это вышло, сорвался с места и подбежал, уже чувствуя, что жизнь его теперь сделает крутой поворот.

Богатый господин представился его отцом и сообщил, что забирает его — Элвина — с собой.

На крыльцо вышла мать. Она держалась с трудом — плечи ее поникли и вздрагивали, губы были плотно сжаты, словно она боялась, что любое сказанное слово разобьет хрупкую иллюзию, которую она столько лет выстраивала.

В руках у нее был узел с вещами — аккуратно сложенная, добротная одежда — и плетеная корзинка с кое-какой едой: краюхой хлеба, завернутой в чистое полотенце, парой яблок, небольшим куском сыра. Все, что она смогла наскоро собрать сыну в дорогу.

Элвин смотрел на нее и вдруг с острой определенностью осознал: они теперь из разных миров. Ее мир пах молоком, хлебом, яблоками — теми самыми деревенскими, домашними запахами, которые он впитывал с пеленок и которые до сегодняшнего дня казались ему единственно возможными. Здесь, рядом с отцом, от которого исходил дым дорогой сигары и тот самый неуловимый, сладковатый аромат, похожий на запах тепличных цветов, все было иначе.

И эти запахи — незнакомые, чуждые, манящие — вдруг стали для него знаками нового мира, мира, куда матери не было входа. С ее деревенскими замашками, с ее узлом тряпья, с ее корзинкой еды, которую здесь сочтут нищенской подачкой, она останется там — в прошлом. А он уедет в будущее. И между ними отныне пропасть, которую не перепрыгнуть, не перешагнуть, не перекрыть никакой сыновней любовью.

Богатый господин даже не взглянул на нее. Он бросил коротко, не поворачивая головы, словно обращаясь к пустоте:

— Убери тряпье. Еду оставь — не нужна. И не мешай.

Мать замерла, прижав узел к груди. Глаза ее наполнились непролитыми слезами, но она не проронила ни слова. Только кивнула — коротко, покорно, как кивают тем, кому не смеют перечить. И, чуть помешкав, попятилась назад, в темноту приоткрытой двери, будто боялась, что, если не послушает, весь ее тщательно выстроенный мир рухнет.

Элвин смотрел на это с каким-то странным, двойственным чувством. Ему было жаль мать — но лишь самую малость, где-то очень глубоко внутри. Как бывает жалеешь котенка, которого сам должен утопить — жалость есть, но она где-то на поверхности, а внутри уже все решено, рука занесена, и знаешь, что не остановишься.

Гораздо сильнее в нем говорило другое: вкусная еда, о которой она столько лет твердила — теперь его; лучшая одежда, о которой он мечтал, засыпая под ее убаюкивающие рассказы о блестящем будущем — тоже станет его.

И даже этот резкий, пренебрежительный тон отца, его властные жесты, его уверенность в том, что весь мир должен подчиняться его прихотям — все это вдруг перестало казаться обидным, а стало казаться единственно правильным.

Теперь сам Элвин был частью этого мира. Мира, где не спрашивают — где приказывают. Где не благодарят — где берут. И что теперь ему следует как можно скорей порвать с этим глупым деревенским миром матери и окунуться в мир отца, перенять его манеры, язык и запахи.

Все, о чем она говорила столько лет, обретало наконец смысл. Смутные обещания превращались в плоть и кровь. Он, Элвин, сын этого важного человека, скоро сядет за один