Не нищая жена - Денни Смит

Альберт жил в другом крыле — в домашней лечебнице, которую оборудовали специально для него: широкие двери, пандусы вместо лестниц, кресло на колесах в углу спальни на случай, когда припадки были так часты, что он не мог ходить.

В комнате витал тяжелый, железистый запах — пахло лекарствами, настойкой опия, чем-то горьким и приторно-сладким одновременно и железистым — кровью — от десятков кровопусканий. Эти запахи, казалось, пропитали стены, шторы, даже деревянные половицы под ногами. Элвин почувствовал его сразу, как только переступил порог, и едва удержался от того, чтобы не поморщиться.

Он увидел кресло брата в первый же день. Оно стояло у окна — обтянутое темно-синим бархатом, выцветшим на солнце до грязновато-серого по краям. Высокие подлокотники лоснились от частого использования. Широкие колеса с железными спицами врезались в ковер, продавив две параллельные колеи: к окну и от окна. И так тысячи раз. Каждый день.

Заметив его взгляд, Альберт пояснил:

— Не обращай внимания, — сказал он, кивнув на кресло. — Это в те дни, когда мне совсем плохо, — и тут же торопливо добавил, как будто желая успокоить брата. — Не переживай. В последнее время мне лучше.

Элвин ничего не сказал. Ему не было никакого дела.

Его мать, та недалекая женщина, которую он оставил в прошлой жизни, тоже временами жаловалась на здоровье — то голова болит, то сердце схватит, то просто «не в силах встать с постели». Элвин давно научился не верить этим жалобам. И потому, услышав нытье брата на здоровье, решил: ну да, видно же, слабый, хилый. Что с него взять? Не его дело. Отец привез его сюда не для того, чтобы он нянчился с больным.

Первые дни мальчики почти не пересекались. Альберт жил в своем крыле, Элвин — в своем. За общим столом встречались редко — Альберту часто приносили еду в комнату, потому что он неважно себя чувствовал. Элвин не придавал этому значения.

Но через неделю это произошло.

Он сидел в библиотеке, располагавшейся неподалеку от покоев брата, — листал книги, разглядывал корешки, привыкал к новому дому. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились обычные звуки: шаги слуг, приглушенные голоса, скрип половиц.

А потом — крик.

Не громкий, нет. Скорее сдавленный, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. А за ним — тяжелый, глухой удар, будто мешок с песком сбросили на пол.

Элвин замер. Прислушался.

— Мастер Альберт! — голос горничной, испуганный, срывающийся. — Срочно позовите доктора!

Элвин не двинулся с места. С минуту сидел в кресле, глядя в раскрытую книгу, и слушал, как в коридоре хлопают двери, кто-то бежит, кто-то отдает распоряжения. Потом любопытство пересилило — или что-то другое, чему он не хотел подбирать названия.

Он вышел в коридор. У двери в комнату Альберта толпились слуги. Кто-то держал нашатырь, кто-то — чистое полотенце. Горничная, бледная, с дрожащими губами, стояла на коленях на пороге и что-то шептала.

Элвин подошел ближе.

Альберт лежал на полу. Скрюченный, с закатившимися глазами, с запекшейся пеной у губ. Его тело била крупная дрожь, руки и ноги дергались в нелепых, неконтролируемых движениях. Он не кричал — он хрипел, издавая какой-то низкий, животный звук, которого Элвин никогда раньше не слышал.

Элвин застыл на пороге. Не от страха — от непонимания. Он видел больных, видел умирающих, видел пьяниц в судорогах. Но такого — чтобы ребенок, почти ровесник, корчился на полу в собственной пене, обмочив штаны, а взрослые слуги стояли вокруг и ничего не могли сделать — такого он не видел никогда.

— Что это с ним? — спросил он. Голос прозвучал ровно, холодное любопытство — не более.

— Припадок, — ответила горничная, не оборачиваясь. — Сейчас пройдет. Отойдите, пожалуйста, вы только мешаете.

Элвин отошел. Не потому, что испугался, а потому, что не хотел быть к этому причастным. Он стоял у стены, смотрел на брата, который бился в судорогах, и не чувствовал ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства.

Припадок длился, как показалось Элвину, целую вечность. Потом судороги стихли, тело расслабилось, глаза закатились глубже — и Альберт затих. Слуги подхватили его, уложили на кровать, расстегнули ворот рубашки, принялись раздевать, стали вытирать лицо влажным полотенцем.

— Он жив? — спросил Элвин.

— Жив, — ответила горничная, — Сейчас придет в себя.

Элвин не ушел. Просто продолжал стоять в дверях и смотреть, как бледное, мокрое лицо Альберта медленно обретает цвет, как веки дрожат, пытаясь открыться, как губы шевелятся, силясь произнести что-то неразборчивое.

Альберт очнулся через несколько минут. Сначала не понял, где находится, — смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Потом взгляд сфокусировался, наткнулся на Элвина, стоящего в дверях.

— …Элвин, — прошептал он почти без сил с какой-то отчаянной мольбой. — Не уходи. Пожалуйста.

Элвин не ответил. Не ушел и не подошел. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

Один из слуг — пожилой, с седыми бакенбардами — перехватил его взгляд и, видимо, истолковал по-своему. Он подошел, положил руку на плечо Элвина, слегка сжал.

— Ничего, мистер Холт, — сказал он негромко. — Первый раз всегда страшно. Вы привыкнете.

Элвин замер. На секунду в нем вспыхнуло желание сбросить эту руку, огрызнуться, сказать, что он не боится, что ему все равно. Но вовремя остановился.

Он поднял на слугу глаза — и изобразил на лице нечто, похожее как он надеялся, на испуг. Или на растерянность. Или на благодарность за участие. Он сам не знал, что именно у него получилось и зачем ему притворяться, но слуга кивнул с пониманием и отошел.

«Вот, чего от меня ждут, — подумал Элвин. — Вот, как нужно себя вести».

Он ничего не чувствовал. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только холодное, ясное понимание: он только что солгал без единого слова. И сделал это хорошо.

В тот вечер, лежа в постели, он прокручивал эту сцену снова и снова. Слуга, наверное, уже рассказал другим:

«Мальчик перепугался, бедный, первый раз увидел припадок».

Никто не усомнится. Никто не заглянет ему в душу. Потому что все видят то, что хотят видеть.

«Маска, — решил он. — Нужна маска».

Не та, которую надевают и снимают. А та, которая становится второй натурой. Чтобы никто — никогда — не узнал, что у него внутри. Чтобы он мог стоять у двери, скрестив руки на груди, и смотреть, как брат бьется в судорогах — а все вокруг думали бы, что ему больно, страшно, жалко.

Элвин улыбнулся в темноте. Это не трудно. Это обещает быть интересным.

На следующий день за завтраком отец сказал ему:

— Теперь ты знаешь. У Альберта падучая. Приступы