Не нищая жена - Денни Смит

— Хочешь сказать, что ты промотал наследство? — Элвин засмеялся, но смех вышел жестким, колючим. — Как так? Ты же образец добродетели? Или просто жадничаешь?

Было в этом что-то отрадное — думать, что святоша Альберт наконец перестал ломать комедию и перенял обычные человеческие пороки.

— Деньги ушли на врачей, на лечение, на долги. Твои долги, между прочим, Элвин, — позволил он себе его мягко упрекнуть, пожалуй, первый раз в жизни, и спокойно продолжил, — Я не могу дать тебе того, чего у меня нет.

Элвин вспыхнул. Хотел огрызнуться — но сдержался.

— И что ты предлагаешь? — ядовито поинтересовался он, — Меня ищут кредиторы. У меня ни пенни. Мне даже не на что вернуться в Англию!

— Ты можешь остаться здесь со мной. Это, конечно, не Лондон, но, судя по всему, — он внимательно взглянул на Элвина, — тебе лучше не соваться в Лондон.

Альберт умолк, помедлил, как будто собираясь с силами.

— Врач говорит, мне осталось не долго.

Элвин замер.

— Что значит — недолго?

— А что еще это может означать? — он снова посмотрел на море. — Я скоро умру.

— Быть того не может. Ты выглядишь… Элвин запнулся.

— Что? Чудесно? — Альберт сказал с горечью, — Пускай тебя не обманывает мой цветущий день. Мне здесь не лучше. Приступы стали чаще. И память хуже. Я стал забывать, что со мной происходило год назад. И почти не помню отца.

— И ты… — Элвин запнулся, не зная, что сказать. Внутри поднималось что-то странное, похожее на… он не мог разобрать. Не облегчение. Не радость. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать сейчас название. — И ты решил сообщить мне об этом сейчас?

— А когда следовало? — Альберт повернулся к нему. В его глазах не было ни упрека, ни обиды. Только усталость. — Ты никогда не хотел меня слушать, Элвин. Ты был занят только собой и своими обидами. Ты приезжал только за деньгами. Я думал, если скажу раньше, ты решишь, что я пытаюсь тебя разжалобить, и не поверишь мне.

Элвин промолчал. Ему было нечего сказать. Но глубоко внутри затаилась злоба.

— Когда я умру, — продолжил Альберт, — ты получишь все, что останется. Я сделал соответствующие распоряжения. Поместье, земли, счета — то, что не ушло на долги и лечение. Наследство невелико, но я думал, что тебе должно хватить. А теперь... — он вздохнул и продолжил растеряно, — после твоих слов про долги… Я не знаю.

Альберт замолчал, подумал и продолжил:

— В любом случае — ты получишь все и сможешь распоряжаться по своему усмотрению. Но не раньше, чем я умру.

— Все? — переспросил Элвин и продолжил, уже зная ответ. — Кроме титула?

— Кроме титула, — согласился Альберт. — Мне жаль, но ты… бастард. И не хуже меня знаешь, что не можешь наследовать титул.

— Значит, я получу только объедки с твоего стола, — ядовито заключил Элвин. — А сам ты будешь гнить в этой дыре, глядя на море?

— Я буду мертв, Элвин. Мне будет все равно.

Тишина повисла между ними. Тяжелая, как свинец.

— И сколько мне здесь торчать? — спросил наконец Элвин. — Ждать, пока ты изволишь отдать концы?

Альберт смотрел на него долго, очень долго. Потом отвернулся к морю.

— Ты хорошо услышал, что я сказал, Элвин? — спросил он и впервые в жизни в его тоне послышались холодные нотки, — Я умираю. Ты можешь делать, что хочешь. Хочешь — оставайся, не хочешь — проваливай. Денег у меня все равно нет, поэтому тебе придется решать свои проблемы самостоятельно.

— Ты хоть понимаешь, в каком положении я оказался из-за тебя? — прошипел Эдвин. — Я потратил последнее, чтобы приехать сюда! Если бы не ты, если бы отец оставил мне...

— Что? — Альберт посмотрел на него в упор так, как никогда в жизни. В глазах, обычно терпеливых и всепрощающих, появилось что-то новое, чего Элвин никогда не видел прежде, — Что бы ты сделал, если бы отец оставил все тебе? Спустил бы в первый же год в первом же попавшемся притоне? От наследства еще хоть что-то есть только по той причине, что отец оставил все мне. И я был не обязан делиться с тобой. Или ты забыл, как промотал свою долю? Сколько тебе понадобилось времени? Год? Два?

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Внутри клокотала ненависть — к брату, к отцу, к этой проклятой вилле, к морю, которое смотрело на него равнодушно и спокойно, к собственной беспомощности.

— Ты всегда был ничтожеством, — процедил он сквозь зубы. — Больным, жалким, никчемным. У тебя было все. Я бы...

— Что — ты бы? — Альберт не отвел взгляда. — Ты спустил все, что имел, не потому, что был обделен, а потому, что не умеешь ценить то, что имеешь. И никогда не умел. Мне жаль, что я понял это только сейчас. Уходи, Элвин.

— Нет, — Элвин покачал головой. — я не уйду. Я пришел за деньгами. И я получу их, слышишь? Ты продашь все, что имеешь, займешь у соседей, украдешь, но достанешь мне деньги. Ты всегда их доставал. Я не для того проделал такой…

— Нет, — перебил его Альберт, — Уходи.

— Я не уйду! — закричал Элвин. — Я не уйду, пока…

Он сделал шаг к нему. Один. Потом второй.

А потом не смог понять, как это произошло. Наверное, Альберт попытался встать. И он, не помня себя от ярости, толкнул его. Он не собирался его убивать. Конечно, нет. Он хотел, чтобы тот опустился обратно в кресло, чтобы выслушал его и понял, как сильно нужны ему — Элвину — деньги. Что от этого зависит его жизнь.

Но только Альберт упал.

Ударился головой о каменный край веранды. Тихо. Без крика. Без стона. Только глухой, мокрый звук, от которого у Элвина заледенела кровь, и — тишина.

Потом — судороги. Те самые судороги, которые он видел столько раз в детстве, от которых его учили спасать, поворачивать на бок, вставлять ложку между зубов, держать голову, чтобы не захлебнулся.

Он не пошевелился. Стоял, вцепившись в косяк, и смотрел, как брат бьется в каменном полу, как из разбитого виска тонкой струйкой течет кровь, как пена выступает на губах.

Альберт не кричал. Он хрипел. Издавал тот самый низкий, животный звук, который Элвин не слышал много лет — и который забыть было невозможно.

Припадок длился долго. Дольше, чем раньше. А он просто стоял и смотрел с холодным любопытством, как жизнь уходит из брата. И не делал ничего. Прямо, как в детстве, когда еще не знал, что нужно