Не нищая жена - Денни Смит

Элвину хотелось сказать, что он не собирается нянчить брата, но это испортило бы все дело.

— Хорошо, сэр, — вместо этого ответил он.

— Чудесно, — холодно сказал отец, по-видимому, даже не допуская мысли, что ответ будет иным.

Доктор объяснял на следующий день. Принес манекен — чучело, набитое соломой, от которого проку-то было больше, чем от жалкого инвалида — показал, как уложить больного на бок, как подложить что-то под голову, как расстегнуть ворот, как вставить между зубов ложку, обернутую тканью. Элвин слушал, запоминал, кивал в нужных местах, задавал вопросы. Делал все, чтобы казаться почтительным, послушным и участливым придурком.

— Вы поняли, мистер Холт? — спросил доктор.

— Понял, — ответил Элвин.

— Покажите.

Элвин подошел к манекену. Первым порывом было резко, грубо перевернуть его, но нельзя было при докторе обнаружить свое истинное отношение. А потому он был бережен и аккуратен, словно с младенцем, и сделал все, что требовалось. Доктор кивнул:

— Вы быстро схватываете, — похвалил он.

Глава 10: В Лондоне. (4)

Через неделю после приступа возобновилось домашнее обучение, прерванное, как оказалось, из-за нездоровья Альберта. Их учили одни и те же учителя. Они приезжали к ним обоим, занимались в большой библиотеке, где Альберт сидел в своем кресле, а Элвин — на обычном стуле рядом с ним.

Его брат был слаб, но не глуп. Он схватывал латынь быстрее, чем Элвин, и математику — тоже. Но каждый урок давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Через час занятий его лицо становилось серым, пальцы начинали дрожать, дыхание — сбиваться. Учитель косился на него с тревогой, Элвин — с равнодушным интересом, который научился прятать за маской беспокойства.

— Может быть, вам отдохнуть, мастер Альберт? — робко предлагал учитель.

— Я в порядке, — отвечал тот, но голос его предательски срывался.

Их было невозможно не сравнивать. Элвин, прежде не учившийся ничему, был голоден до знаний. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, решал задачи быстрее и почти никогда не ошибался. Учителя хвалили его, ставили в пример, говорили отцу:

«Старший мальчик чрезвычайно способный, он далеко пойдет».

Элвин слышал эти похвалы и чувствовал, как внутри разливается торжество. Он — лучший. Он — тот, на кого обращают внимание. Скоро отец поймет, что он достоин носить его имя.

Тот не приходил на их занятия. Он вообще редко появлялся в их части дома. Элвин по-прежнему видел его только за завтраком — и то не всегда. Баронет сидел во главе стола, ел молча, изредка бросая короткие взгляды то на одного сына, то на другого.

Можно было бы подумать, что он вовсе не интересуется жизнью сыновей. Или считает свое вмешательство в их жизнь более, чем достаточным. Элвин считал, что Альберт не заслуживает даже этих крох внимания, а сам из кожи вон лез, чтоб доказать, что достоин большего.

— Как успехи? — спрашивал отец временами без интереса, скорее по необходимости.

— Превосходно, сэр, — отвечал Элвин, выпрямляя спину. — Учитель говорит, я…

— Очень хорошо, — перебивал отец, переводил взгляд на Альберта, и спрашивал по-прежнему без теплоты, а скорее с обреченностью. — А ты? Держишься?

— Да, сэр, — тихо отвечал Альберт. — Спасибо, сэр.

Отец кивал и возвращался к еде. Элвин сжимал вилку так, будто хотел сломать. Он не замечал, что Альберта отец даже не спрашивает об успехах — только о здоровье. И что ему вовсе это не интересно. Для него он был больным ребенком, которого необходимо содержать, лечить, жалеть.

Элвин этого не понимал. Он видел только, что отец обращается к ним обоим, а должен был бы только к нему одному. Что Альберт все еще значит для него что. Что его по какой-то нелепой причине еще не списали со счетов.

«Скоро, — думал Элвин. — Скоро я докажу, что достоин большего».

Элвин преуспевал во всем.

В учебе — лучший. В верховой езде — отец подарил ему собственного жеребца, когда Элвину исполнилось четырнадцать. В фехтовании — учитель говорил, что у него природный дар. В стрельбе — он попадал в яблочко с двадцати шагов.

Он был высок, поджар как хорошая гончая. В нем явно угадывались благородные черты плеяды предков. Слуги шептались за его спиной:

«Молодой человек, вылитый отец в молодости».

Девушки — дочери соседей и арендаторов — заглядывались на него, когда он проезжал мимо верхом. Элвин знал это и наслаждался их вниманием.

Он был уверен, что отец сделает его наследником.

И это казалось логичным. Альберт был болен и слаб. Он казался насмешкой над человеком, бледной тенью Элвина. Он не смог бы продолжить род. А буде и так, никогда не воспроизвел бы достойного наследника. И когда отец наконец-то это поймет, он сам предложит Элвину все.

Он даже был готов взять на себя заботу об Альберте после смерти отца. Что он — не найдет лишнюю тарелку супа для немощной обузы? Найдет. Он будет великодушен.

И вот однажды, когда ему было восемнадцать, он решился. Пришел к отцу в кабинет, выпрямился, посмотрел прямо в глаза.

— Сэр, я хочу поговорить о будущем.

Отец поднял на него холодные глаза. В его взгляде не было интереса.

— О каком будущем?

— О моем. О том, что будет, когда… — Элвин запнулся, подбирая слова и продолжил корявее, чем мог бы. — Альберт слаб. Я силен. Я могу взять на себя управление поместьем, делами, всем. Вы не пожалеете.

Отец долго молчал. Потом сказал — тихо, спокойно, без тени гнева:

— Исключено. Ты — бастард, Элвин. Я оплатил твое обучение и позволил жить в одном доме со мной. Это больше, чем получает большинство незаконнорожденных. Не проси большего.

— Но я ваш сын! — вырвалось у Элвина. — Я — ваша кровь! Я лучше него, сильнее, умнее, вы сами видите!

— Сильнее — да, — сказал отец. — Умнее — возможно. Но ты — бастард. И никогда не станешь наследником. Наследник — Альберт. И это не изменится, пока он жив. А даже если он умрет — у меня есть кузены, племянники. Ты не получишь ни титул, ни фамилию.

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

— Вы не можете так поступить. Я — ваш сын.

— Именно поэтому я позволил тебе жить здесь и оплатил твое обучение, — ответил отец. — А теперь иди. У тебя есть дела поважнее, чем спорить со мной.

Элвин вышел. Дрожал от ярости, от унижения, от бессилия. В коридоре столкнулся с Альбертом. Тот стоял, опираясь на стену, бледный, с