Не нищая жена - Денни Смит

стол с такими же важными людьми, будет есть с серебряных тарелок, носить сюртуки из тонкого сукна, дышать воздухом, пропитанным дорогими ароматами, и никто — слышите, никто! — не посмеет ткнуть в него пальцем и прошептать: «Безотцовщина».

Лакей в расшитой ливрее — еще одна деталь из будущего, которое наконец-то становилось настоящим — помог ему взобраться в карету. Элвин сел рядом с отцом; кожаные подушки мягко приняли его тело, пахло дорогим деревом и тем самым цветочным ароматом, который теперь навсегда станет запахом его новой жизни.

Отец даже не взглянул на него — сразу уткнулся в какие-то бумаги, и Элвин понял, что так и должно быть. Его место — рядом, но позволять себе лишнего не следует. Он молча уставился в затянутое легкой дымкой окно, за которым проплывали окрестности, мельком глянул на мать, вышедшую на крыльцо теперь, когда карета отъехала, с все еще унизительным узлом тряпья и корзинкой с едой, слишком простой для такого, как Элвин. Она скоро станет чужой. Уже становится. И, чего уж скрывать, ему было все равно.

И впервые в жизни он почувствовал холодное, колючее удовлетворение — такое, какое испытывает человек, который после долгой, изнурительной дороги наконец-то ступил на порог дома, где ему и положено быть.

Единственное, что омрачало это почти совершенное счастье — мысль о мальчишках, столько лет дразнивших его безотцовщиной. Они никогда не узнают, насколько он теперь выше их. Они так и останутся в грязи своих дворов, в вечной погоне за пенни, в мире запахов молока и хлеба — а он... он едет в свое будущее. И это будущее обещает быть блестящим.

Как и было обещано.

Глава 10: В Лондоне. (3)

Они были похожи как две капли воды — первое, о чем подумал Элвин, увидев брата. И тут же вдруг осознал: отец приехал не от большой к нему любви, а чтоб убедиться в фамильном сходстве. Он смотрел на незнакомого мальчишку, своего единокровного брата, и тут же почувствовал к нему холодную, глухую неприязнь.

Мать врала. Он не был особенным.

Он продолжал рассматривать Альберта и как будто смотрелся в зеркало — но в то самое, которое искажает изображение. Амальгама стерлась, и вместо четкого, живого отражения — мутный, болезненный силуэт, который посмел носить его черты.

Те же серые глаза — но глаза Элвина искрились живым, насмешливым умом, быстрым, цепким, готовым в любую секунду ухватить суть. Он смотрел на мир так, будто оценивал, чем тот может ему быть полезен. Глаза же брата смотрели отстраненно, словно сквозь пелену — тяжелые, влажные, с красноватыми прожилками, с темными кругами внизу, будто он никогда толком не спал. Но когда они встретились со взглядом Элвина, в них вдруг вспыхнуло что-то совсем иное — не страх, не вражда, не настороженность, а радость. Неприкрытая, взрослая радость на детском лице, совершенно неуместная здесь и сейчас.

«Он обрадовался мне, — с холодным изумлением подумал Элвин. — Он меня не боится. Он меня ждал.»

Он продолжал рассматривать мальчика. Те же светлые, коротко стриженные волосы — но у Элвина они лежали жестко, непокорно, то и дело выбиваясь из прически, словно сама его натура отказывалась подчиняться правилам. У брата же волосы казались тонкими, безжизненными, прилизанными. Они обрамляли лицо тусклыми прядями. Ни одного непокорного завитка — только мертвенная, идеальная гладкость, за которой угадывалась твердая рука камердинера и многолетняя привычка держать себя в узде.

Те же благородные аристократичные черты лица — но у Элвина они были чуть полнее, мягче, как будто сглаженные привольной деревенской жизнью. Брат же напротив выглядел так, будто природа создала его из одних углов — подбородок, скулы, нос, все заостренное, острое, болезненное. Кожа бледная, с синеватым отливом, полупрозрачная, почти просвечивающая.

Но при этом — и это бесило Элвина с первой секунды — брат держался с холодным достоинством человека, которому только это и остается, который принял свою судьбу и не ропщет на нее. Он сидел в кресле с отвратительно-прямой спиной, с этим ужасным полудохлым видом и безмерно раздражал его, потому что даже в болезни не выглядел жалким.

Это было невыносимо

А еще он смотрел на Элвина так, словно в самом деле ждал от него проявления родственных чувств. На его бледных, почти бескровных губах появилась робкая, неуверенная улыбка — такая трогательная, такая искренняя, что у него свело скулы от омерзения.

— Как хорошо, что ты приехал, — сказал Альберт. Голос его был тихим, прерывистым — каждое слово давалось с трудом, но в нем слышалась радость. — Я думал, ты не захочешь.

«А ты бы отказался от такой жизни, дурак?» — с холодной ненавистью подумал Элвин, но вслух ничего не сказал.

— Я знал, что у меня есть брат, — продолжал Альберт, не замечая холодности Элвина. — Отец рассказал мне о тебе, но мама была против. Теперь… — на секунду голос дрогнул, но он совершенно не по-детски взял себя в руки и продолжил, — не важно. Я столько времени мечтал, что ты приедешь, — и добавил, позволив себе на одно мгновение стать тем, кем он был на самом деле — одиноким, испуганным ребенком, — его голос прозвучал как мольба, — Ко мне никто никогда не приходит.

Элвин с холодным бешенством понял, что этот больной, полуживой ребенок, который выглядел на семь лет, а не на девять, этот тщедушный, узкоплечий мальчик с тонкими, как птичьи лапки, руками рад его приезду. Он не ревнует. Не завидует. Не боится, что Элвин отнимет у него что-то — имя, наследство, любовь отца.

Хотелось подойти и ударить его кулаком в лицо, чтобы стереть эту глупую блаженную улыбку. Расплатиться за это идиотское дружелюбие. Чтобы увидеть, как на лице расцветает такая же злоба, как у самого Элвина в душе.

— Мне всегда хотелось иметь брата. Мы с тобой обязательно подружимся, — добавил тем временем Альберт, даже не подозревая о тех чувствах, что одолевают Элвина.

Тот вдруг со смесью удивления и возмущения понял, что этот ребенок, похожий скорей на высохший труп, думает прожить достаточно долго, чтобы стать ему другом.

Это показалось оскорбительным.

Мальчиков развели.

Элвина поселили в дальней комнате — достаточно просторной, чтобы он не чувствовал себя стесненно, но достаточно далекой от отцовских покоев, чтобы случайно не пересекаться с родителем чаще необходимого.

Можно было бы предположить, что сэр Ласселл избегает своего бастарда, но нет. Тот, казалось, не выносил присутствия и своего законного сына. Встречались они как правило за завтраком, который подавали рано, и никогда — чаще одного