В годовщину развода. (не)бывшие - Слава Зорина

Бабушка умерла, когда мне было двенадцать, но я помнила ее руки — сильные, натруженные, способные и утешить, и защитить. Помнила, как она говорила: «Женщина должна быть как вода — мягкой, но способной точить камень».

Вадим кивнул, и впервые за весь этот кошмарный день на его лице появилась настоящая улыбка.

— Варюша. Красивое имя. Сильное.

— Она и есть сильная. Выжила в такой аварии.

— Вадим…

— Отдыхай, Ясь. Варюше нужна здоровая мама, как и всем нам.

Глава 12

Через пару дней мне привезли дочь. Медсестра вкатила прозрачный бокс на колесиках, и я увидела ее, крошечную и такую красивую!

— Можно мне ее взять? — спросила, пытаясь приподняться на кровати.

— Осторожно, — медсестра помогла мне сесть, подложила подушки под спину. — У вас сломана рука, помните?

Права. Левая рука в гипсе до локтя, правая нога — до колена. Я не могла нормально двигаться, не могла держать ребенка двумя руками. Медсестра осторожно положила Варю мне на грудь, придерживая ее голову.

Я смотрела на дочку и не могла сдержать слез. Она дышала. Ее крошечная грудка поднималась и опускалась. Глаза были закрыты, кулачки сжаты. Светлые волосики — мои. Но носик, кажется, Вадимов…

— Привет, милая, — прошептала, целуя ее в макушку. — Прости, что так получилось и ты попала в такую передрягу, но я обещаю, дальше все будет хорошо. Обязательно будет.

Варя зашевелилась, открыла глазки, посмотрела на меня, будто узнавая, и снова закрыла. Я гладила ее щечку здоровой рукой и думала о том, как же я буду за ней ухаживать, если не могу даже нормально двигаться.

Вадим решил эту проблему просто — взял отпуск на работе и переехал в больницу, ночевал в палате, помогал с Варей. Когда медсестра объяснила, что я не могу кормить грудью из-за лекарств, которые принимаю, он молча кивнул и пошел покупать смесь и бутылочки.

Я наблюдала за ним, как он возился с малышкой: менял подгузники, кормил из бутылочки, укачивал, когда она плакала. Неуклюже сначала, но с каждым днем все увереннее. Он вставал по ночам, когда Варя просыпалась, брал ее на руки, ходил по палате, напевая что-то тихое.

— Ты можешь не делать это, — сказала я однажды утром, когда он менял ей подгузник. — Наймем медсестру.

Он обернулся, посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное.

— Это моя дочь. Конечно, я буду это делать.

— Но ты же… у тебя работа, дела…

— Работа подождет. Дела тоже. Сейчас важнее ты и дети.

Я промолчала, отвернулась к окну. Внутри все перемешалось — злость на него за прошлое, благодарность за настоящее, какая-то непонятная нежность, от которой становилось не по себе.

Через две недели нас выписали домой. Людмила Сергеевна встретила нас в прихожей вместе с Соней. Дочка прыгала от нетерпения, заглядывая в переноску с Варей.

— Мама, а можно я ее подержу?

— Когда она чуть подрастет, солнышко. Сейчас она еще очень маленькая и хрупкая.

— Но я буду осторожно! Обещаю!

Вадим помог мне дойти до комнаты, усадил в кровать, подложил подушки под сломанную ногу. Людмила Сергеевна принесла Варю, уложила рядом со мной. Соня забралась с другой стороны, осторожно гладила сестренку по голове.

— Она такая крошечная, — прошептала она с благоговением. — Как кукла.

— Только живая, — улыбнулась я. — И скоро подрастет, станет такой же озорной, как ты.

Соня засмеялась, поцеловала Варю в щечку. Я смотрела на дочерей и чувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Мои девочки, обе живы, здоровы. Несмотря на все, что случилось.

Дни слились в рутину. Вадим вставал первым, кормил Варю, менял подгузник, укачивал. Людмила Сергеевна готовила завтрак, будила Соню, собирала ее в садик. Я лежала в кровати, привыкая к своей беспомощности — не могла нормально ходить, не могла держать ребенка двумя руками, не могла даже в душ сама сходить.

Вадим помогал и с этим. Терпеливо, без лишних слов. Приносил еду, помогал встать, поддерживал, когда я ковыляла в ванную на костылях. Не смотрел на меня с жалостью или раздражением, просто делал то, что нужно.

Вечером, когда Соня засыпала, а Варя лежала в кроватке рядом с моей постелью, мы разговаривали. Вадим садился в кресло у окна, я лежала, глядя в потолок, и мы наконец говорили обо всем, о чем молчали месяцы.

— Я думала, что никогда не смогу тебя простить, — сказала однажды. — Что ненависть будет жить во мне вечно.

— И что сейчас? — спросил он тихо.

— Не знаю… Я все так же злюсь и мне нестерпимо больно… Но когда смотрю на тебя с Варей… я вижу какой ты замечательный отец, и каким заботливым мужчиной можешь быть. Почему ты не пришел ко мне? — спросила я, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

— Потому что боялся показаться слабым. Мужчины же должны быть сильными, не жаловаться, не ныть. Я думал, что справлюсь сам, но не справился. Пошел по самому тупому пути.

Варя захныкала во сне, и Вадим встал, подошел к кроватке, погладил ее по спинке. Она успокоилась, снова задышала ровно. Он вернулся в кресло, посмотрел на меня.

— Я не прошу тебя простить меня. Знаю, что не заслуживаю. Просто хочу быть рядом. Хочу помогать и быть нормальным отцом для наших дочерей и, может быть, когда-нибудь… — он запнулся, — когда-нибудь снова стать тем, кому ты сможешь доверять.

— Мне нужно время, — сказала я. — Много времени. Я не могу просто взять и забыть, что случилось.

— Понимаю. Даже то, что ты готова дать мне это уже большая победа для меня. Спасибо.

Прошел месяц. Гипс с руки сняли, я снова могла нормально держать Варю, кормить ее, обнимать. Нога еще болела, но врачи говорили, что это пройдет. Я начала ходить без костылей, сначала медленно, с болью, потом все увереннее.

Марина приезжала каждые выходные, привозила отчеты по студии, рассказывала о заказах.

— Ты молодец, — сказала я, просматривая финансовые документы. — Справляешься лучше меня.

— Да ну, — она отмахнулась. — Просто у меня сейчас больше времени. Ты отдыхай, восстанавливайся. А когда будешь готова — вернешься.

Но я не была уверена, что хочу возвращаться к тому бешеному ритму, в котором жила раньше. Две дочери, восстановление после травм, налаживание отношений с Вадимом — все это требовало времени и сил.

Однажды вечером, когда Варя спала, а Соня играла с Людмилой Сергеевной в гостиной, я сидела на кухне, пила чай. Вадим вошел, сел напротив.

— О чем думаешь?

— О том, что скоро мне пора возвращаться в квартиру.

Он замер с чашкой на полпути к губам.

— Ты уверена? Врачи говорили,