В годовщину развода. (не)бывшие - Слава Зорина

ее, — протянув руки, я молила вернуть мне ребенка. — Вадим опустился на пол рядом со мной, передал мне ребенка. Я прижала дочку к груди, гладила ее по спинке, шептала что-то успокаивающее.

— Все хорошо, малышка. Все хорошо. Мама здесь.

Вадим подошел к Даше, проверил пульс на шее.

— Жива, — сказал он. — Дышит. Но без сознания.

Мы сидели на полу, я с Варей, он рядом, и ждали. Минуты тянулись и казались вечностью. Даша лежала неподвижно, из рассечения на виске сочилась кровь.

Полиция приехала через десять минут. Следом — скорая. Медики осмотрели Дашу, погрузили на носилки, увезли. Меня на другой неотложке отвезли на осмотр, после рентгена и уверения, что я больше не буду травмировать и так едва начавшую восстанавливать ногу, отпустили. Хотя бы врачи и то счастье, полицейские же опросили нас, записали показания, сфотографировали место происшествия.

— Она проникла в дом без разрешения? — спросил один из офицеров, высокий мужчина с седыми висками.

— Да, все замки нами были давно сменены, — ответил Вадим.

— Были ли угрозы?

— Да. Она угрожала убить ребенка. Держала ее, хотела задушить подушкой.

Офицер кивнул, что-то записал.

— В базе данных уже есть зафиксированный эпизод с вами и подозреваемой, ведется следствие… Видимо сам полицейский был в шоке от того, что Даша оказалась не в месте заключения, а на свободе, даже более того, у нас в доме. Мы разберемся…

Они ушли, забрав подушку, которую Даша держала, как доказательство. Бедная Людмила Сергеевна, сама чуть не получила приступ, когда вернувшись, услышала то, что произошло.

Мы сидели втроем в спальне, и никто не говорил. Что можно было сказать? Мы чуть не потеряли ребенка. Еще минута — и Даша задушила бы ее или бросила, или сделала что-то еще, о чем страшно даже подумать.

— Мне нужно позвонить в садик, — сказал Вадим наконец. — Попросить, чтобы Соню отдавали только нам лично. Мало ли.

Он ушел звонить. Я смотрела на спящую Варю и чувствовала, как внутри все дрожит. Страх, злость, облегчение — все смешалось в один клубок. Телефон завибрировал — сообщение от Марины: «Яська, ты как? Вадим написал, что Даша приходила. Все живы?»

Я набрала ответ: «Живы. Варя в порядке. Дашу забрали».

«Слава богу. Приеду завтра, привезу пирог. Или что там едят после таких историй».

Я улыбнулась сквозь слезы. Марина всегда знала, как разрядить обстановку.

Вадим вернулся, сел рядом со мной на кровать. Взял мою руку, сжал.

— Я думал, что потеряю вас, — сказал он глухо. — Когда увидел ее с Варей… думал, что опоздал.

Я положила голову ему на плечо. Устала. Так устала от всего — от боли, от страха, от постоянной борьбы. Хотелось просто закрыть глаза и проснуться в мире, где Даши нет, где никто не угрожает моим детям.

— Она больше не вернется? — спросила я. — Пообещай, что она больше не вернется!

— Обещаю. Психиатрическая экспертиза признает ее невменяемой, и ее закроют в больнице. Надолго.

— А если сбежит?

— Не сбежит. В этот раз я прослежу. Она больше не приблизится к нашим детям.

Глава 14

Ночью мне снилась Даша. Она стояла над колыбелькой Вари, держа подушку, и улыбалась широко, совершенно нездоровой улыбкой! Губы ее были растянуты до ушей. Я пыталась кричать, но голос застревал в горле. Пыталась встать, но ноги не слушались. А Даша все улыбалась и медленно опускала подушку на лицо моей дочери.

Я просыпалась в холодном поту, хватая ртом воздух. Вскакивала с кровати, забывая про сломанную ногу, и ковыляла к колыбельке. Варя спала спокойно, посапывая, ее грудка мерно поднималась и опускалась. Живая и в безопасности.

Но сердце все равно колотилось, руки тряслись. Я стояла над колыбелькой минут десять, просто смотрела, как она дышит, и пыталась успокоиться.

Это повторялось каждую ночь первые две недели после того, как Дашу увезли. Врачи сказали — посттравматический синдром, это нормально, пройдет. Предложили снотворное, но я отказалась. Боялась, что если усну слишком крепко, не услышу, если что-то случится.

Вадим тоже спал плохо. Я слышала, как он встает по ночам, ходит по дому, проверяет двери и окна. Однажды я спустилась на кухню за водой и нашла его сидящим у окна, смотрящим в темноту.

— Не спится?

Он вздрогнул, обернулся.

— Проверяю. На всякий случай.

— Даша в больнице. Под охраной. Она не придет, — не знаю, кого я пыталась убедить, себя или его.

— Знаю. Но все равно проверяю.

Я села рядом. Мы сидели в тишине, слушая ночные звуки дома — скрип половиц, шум ветра за окном, тиканье часов в гостиной.

— Когда это пройдет? — спросила наконец.

— Не знаю. Но пройдет. Обязательно.

Я хотела ему поверить.

Через три недели мне сняли гипс с руки. Врач осмотрел кости, покрутил запястьем, остался доволен.

— Срослось хорошо. Теперь разрабатывайте понемногу, не нагружайте сильно первое время.

Я вышла из кабинета, согнула и разогнула пальцы. Непривычно. Рука казалась чужой, но, пусть она была совершенно слабой, зато свободной от оков гипса.

Еще через месяц сняли гипс с ноги. Я встала, опираясь на костыли, попробовала сделать шаг. Нога держала, хотя и ныла.

— Потихоньку, — сказал врач. — Не спешите. Костыли еще неделю носите, потом можно без них.

Я кивнула, но в тот же день, вернувшись домой, отложила их в сторону. Ходила медленно, держась за стены, но сама. Без посторонней помощи.

Вадим смотрел на меня с беспокойством.

— Тебе рано…

— Нормально. Справлюсь.

А наша Варюшка росла. Набирала вес, розовела, становилась все более живой и любопытной. В два месяца она начала улыбаться — сначала просто так, во сне, потом осознанно, когда видела наши лица. Соня была в восторге.

— Мама, смотри! Варюша мне улыбнулась!

Она проводила с сестрой каждую свободную минуту. Пела ей песенки, показывала игрушки, рассказывала сказки. Варя смотрела на нее широко раскрытыми серыми глазами и слушала, будто понимала каждое слово.

— Когда она сможет играть со мной? — спрашивала Соня.

— Скоро, солнышко. Еще немножко подрастет.

— А долго еще?

— Несколько месяцев.

Соня вздыхала, но продолжала сидеть рядом с колыбелькой, разговаривая с малышкой.

Кошмары все еще снились, но реже. Страх все еще сидел в груди, но притупился. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Все это время Вадим помогал с девочками, готовил, убирался, делал все, что нужно. Мы стали партнерами, командой, работающей ради одной цели — дать детям нормальную жизнь.

Но я бы слукавила, сказав что между нами ничего не менялось и дело было только в партнерстве. Менялось, еще как. Я замечала, как он смотрит на меня — долго, внимательно,