Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Фыркаю, глядя на мелькающие огни города.

— Не ври хоть сам себе, Гера. Ты не хочешь ее ломать. Ты хочешь ее раскрыть. Она интересна тебе.

Он долго молчит, выпуская идеальные кольца дыма.

— Возможно, — наконец признается тихо. — Возможно…

Мы приезжаем в наш любимый спортклуб. Запах пота, металла и сладких духов фитоняшек. Вот оно, мое. Наше.

Мы переодеваемся и выходим в зал. Подхожу к новенькой, обтянутой блестящей черной кожей груше.

И начинаю ее бить. Но мою голову сразу заполняют мысли о Нине. О ее дерзкой ухмылке, полных губах, ямочках на щеках, когда она улыбается. О ее теле в этом блядском черном кружеве и жарких стонах.

Удар. Она нас сделала.

Удар. Она интересна Гере.

Удар. Я хочу ее.

Удар. Но я не могу.

Удар. Потому что правила.

Удар. Потому что игра.

Я бью до тех пор, пока мышцы не начинают гореть огнем, а легкие не рвутся на части. Пот стекает по телу ручьями.

Гляжу на Германа, который так же яростно пиздит свою грушу рядом. Мы как два зверя, пытающихся выбить из себя одержимость одной и той же самкой.

Два часа адской работы. Наконец мы останавливаемся, уткнувшись лбом в свои груши, тяжело дыша. Голова пуста. Тело ноет от приятной усталости. Кажется, отпустило…

Мы принимаем душ, переодеваемся. Едем обратно в пентхаус.

— Хочу ее увидеть, — хрипло выдыхаю, когда мы ставим машину на парковку.

Герман усмехается, поправляет сумку на плече.

— Пошли…

Войдя в квартиру, мы бросаем вещи и, не сговариваясь, направляемся к комнате Нины. У нас, естественно, есть ключ. Тихо нажимаю на ручку, и дверь бесшумно открывается.

Она спит. В белой шелковой ночнушке, которую мы ей купили. Лунный свет падает на милое личико, смывая всю дневную дерзость и оставляя только безмятежную хрупкую красоту.

Платиновые волосы рассыпаны по подушке, словно серебряный водопад. Губы слегка приоткрыты, ресницы подрагивают во сне.

Встаем по обе стороны кровати, как два хищника, завороженных своей добычей. Я смотрю на Нину и душу в себе желание прикоснуться. Провести пальцем по ее щеке. Прижать к носу прядь волос. Просто почувствовать ее тепло.

Смотрю на Германа. Он рассматривает пышечку с тем же немым, жадным восхищением. Его обычно холодные глаза блестят в полумраке. И в этот миг что-то щелкает внутри.

Сегодня все изменилось.

Мы переглядываемся. Ни слова не говорим. Но в этом взгляде немой договор. Отныне это не просто игра. Не просто попытка сломать или подчинить.

Это завоевание. Оба уже понимаем: мы не хотим, чтобы она уходила.

Нина Орешкина стала нашим общим призом. И нашей общей проблемой.

Глава 16

Нина

Голос Германа вырывает меня из сладкого грешного сна. В ушах еще слышится его низкий бархатный шепот, а по телу бегут мурашки от прикосновения горячих мужских пальцев.

Во сне не было этих дурацких долгов, мужских комплексов и игр в кошки-мышки. Были только я и они. Двое таких разных, но дополняющих друг друга мужчин.

Пока чищу зубы, мой внутренний клинический психолог просыпается и начинает раскладывать их по полочкам.

Начну с Макара.

Напускная агрессия, гипертрофированная маскулинность как защитный механизм. Боится показаться слабым, отсюда эта постоянная готовность к бою. Отрицает все, что его цепляет и задевает. Он как ракушка: твердый и колючий снаружи, но если найти подход… внутри может оказаться нежное и уязвимое существо. Его ярость — это крик о том, что он хочет быть увиденным не как бандит, а как человек.

Дальше Герман.

Холодный, расчетливый, контролирующий каждую эмоцию. Прячет чувства даже от самого себя. Его игра — не просто садизм, а сложный способ не подпустить меня слишком близко, сохраняя при этом власть. Он боится этой внезапной «живости», которую я в нем пробудила. Строит лабиринты, чтобы самому в них не заблудиться. Его сила в интеллекте, но это же и его ахиллесова пята. Если вывести его из равновесия не яростью, а чем-то иным… он сдастся.

Причесываюсь.

Итак, что мы имеем? Два травмированных мальчика, заигравшихся в бандитов. И оба мне небезразличны.

Значит так. Нина Орешкина объявляет им бой. Не ради спасения своей невинности (я ей уже некролог написала), а ради них же самих. Ну, или я просто жертва стремительно развивающегося стокгольмского синдрома, и мне конец. Но это уже детали.

Надеваю темно-синие джинсы, которые Макар одобрил, и простую черную водолазку. Она облегает мои пышные формы, выгодно подчеркивает грудь. Сегодня мне сдавать часть ВКР, нужен баланс между «сексуально» и «я серьезный ученый».

Выхожу на кухню. Мужики уже сидят за столом, завтракают. На меня тоже накрыли. Меня странно трогает этот жест.

Даже хочется самой приготовить им завтрак. Но я мысленно даю себе подзатыльник: «Орешкина, очнись! Ты в логове мафии! Влюбись в них еще!»

— Приятного аппетита, золотце, — Герман указывает на тарелку с овсянкой и ягодами. Его взгляд сканирует мой наряд, и от него я немного возбуждаюсь. Или не немного.

— Спасибо, — сажусь и принимаюсь за еду. Овсянка божественна. Эти бандиты явно знают толк в хорошей жизни.

— Об испытании на сегодня, — объявляет Герман, отпивая кофе. Пальцем медленно водит по краю чашки. — День второй. Испытание взгляда.

Я замираю с ложкой на полпути ко рту.

— Суть проста. В течение дня ты проведешь по пятнадцать минут наедине с каждым из нас. Твоя задача — раздеть нас взглядом. Никаких прикосновений. Только твои глаза. Ты должна заставить нас возбудиться. Успех будет измеряться… визуальной реакцией нашего тела.

— Точнее, нашим стояком, — ухмыляется Макар.

Что-то изменилось в самой подаче. Словно это не они хотят сломать мой стержень, а дают инструменты, чтобы я раскрыла свою силу. Чувствую себя беспомощной куклой, которой вдруг разрешили дергать за свои же ниточки. Но виду не подаю.

— Понятно, — делаю глоток апельсинового сока. — Мне сегодня нужно в университет. Сдаю часть диплома.

— Я отвезу, — хрипло бросает Макар, внимательно наблюдая за мной.

Предвкушение ёкает где-то в районе солнечного сплетения. Испытание с Макаром начнется в машине. Я это знаю. И у меня уже есть план.

По дороге к внедорожнику Макар молчит. Но дверь мне открывает. Мелкий жест, а приятно. Садимся, бандюк заводит мотор. Тишина становится почти осязаемой.

Внезапно он нарушает ее.

— И что ты там… изучаешь-то конкретно? В своей сексологии.

Рассказываю про алекситимию, про то, как неспособность распознавать и выражать эмоции ведет к сексуальным дисфункциям.

— Херня какая-то, — фыркает Макар, глядя на дорогу.

Меня обижает его реакция. Очень хочется