Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Внезапно меня пронзает дикое, неконтролируемое желание. Рассказать ей все. Про детдом, про холод, про ту самую злобу, что стала моим панцирем. Про щенка во дворе и про то, как Макар спас нас обоих. Про пустоту, которую я ношу внутри и которую ее дурацкая улыбка внезапно заполнила светом.

Нина поймет.

Эта мысль возникает с пугающей ясностью. Смотрю в ее широко распахнутые глаза и знаю: Нина — единственная, кто поймет, не испугается. Примет.

Но слова застревают в горле комом. Внутри меня с грохотом обрушивается стальной занавес, годами отточенный инстинкт самосохранения. Нет. Нельзя. Это слабость. Это смерть.

Делаю шаг назад, отрезая себя от ее тепла, от этого гипнотического поля доверия, что возникло между нами. Воздух снова становится холодным.

Выпрямляюсь, с силой натягивая на лицо маску хозяина положения. Говорю хрипло, мягко, но в голосе уже нет той просящей нежности.

— Иди спать, золотце.

Нина моргает, словно выныривая из глубокой воды, и в ее глазах мелькает растерянность, почти боль от резкой смены тона.

Выдерживаю ее взгляд. Заставляю свое сердце остыть, а разум вновь стать ледяным и расчетливым.

— Ты прошла второе испытание, — говорю тихо. — Завтра будет третье.

Делаю шаг к окну, поворачиваюсь спиной к Нине. К ее недоумению, к ее разбитым ожиданиям. Смотрю на огни города, которые всего минуту назад были свидетелями моего падения.

И жду, когда дверь за моей спиной тихо захлопнется…

Глава 19

Нина

Вот так всегда! Доведешь мужчину до искренности, а он тут же надевает обратно свой дурацкий панцирь и делает вид, что ничего не было!

Этот поцелуй… Он был другим. Нежным, неуверенным, почти умоляющим. Не похитителя, а человека. А потом… бац! и снова «Иди спать, золотце». Как будто я непослушный щенок.

Губы до сих пор горят. Все тело поет от возбуждения, предательски вспоминая каждое прикосновение его пальцев в волосах… каждый вздох… каждую долю секунды, когда холодная броня Германа рухнула к нашим ногам.

А язвительная часть моего мозга, та, что всегда все комментирует, ехидно замечает: «Поздравляю, Орешкина. Ты не просто возбуждена. Ты обижена. Это новый уровень деградации в отношениях с бандитами».

Я не выдерживаю. Не могу просто так уйти.

Разворачиваюсь и делаю шаг к Герману. Мой голос звучит тихо, но я сама удивляюсь его твердости.

— Знаешь, что только что произошло? Это не было игрой. Это было настоящее. И мы оба это знаем.

Герман не оборачивается, но я вижу, как сжимаются его кулаки и напрягается могучая спина под рубашкой.

— Иди спать, Нина. Не усложняй.

— Я не усложняю. Я упрощаю, — парирую, чувствуя, как нарастает злость. Хорошо, поиграем в психолога. — Ты прячешься за этими правилами… за этой маской холодного манипулятора… потому что боишься вот этого. — Я жестом указываю на пространство между нами. — Боишься, что кто-то увидит: под слоем льда и злобы живой человек. Тот, который может просить, а не приказывать. Которому может быть больно.

Герман резко оборачивается. В его серо-голубых глазах бушует буря, но это не просто ярость. Он паникует! Не ожидал, что я останусь, а не убегу в слезах, как обиженная школьница.

— Ты ничего не знаешь обо мне!

— Я знаю! — выдыхаю, подходя еще ближе. Сердце готово выпрыгнуть из груди. — Я вижу это по твоим глазам, когда думаешь, что я не смотрю. Слышу в твоем голосе, когда он срывается на тихий шепот. Ты не монстр, Герман. Ты мужчина, которого когда-то очень сильно обидели. И ты решил, что любая близость — это слабость.

Он смотрит на меня, и я вижу, что мои слова бьют прямо в цель. Его броня вновь трещит по швам.

— Я не боюсь твоей слабости. Я боюсь твоего страха перед ней. Он заставляет тебя ломать тех, кто может тебя полюбить. Мне жаль тебя. И… я верю в тебя. В того, кем ты мог бы быть.

Поворачиваюсь к выходу, чувствуя, как дрожат колени. На пороге останавливаюсь, не оглядываясь.

— Когда захочешь поговорить… по-настоящему… ты знаешь, где меня найти. Я не буду ждать вечно. Но я буду надеяться.

Я ухожу, оставив Германа одного в его кабинете. Гулкое эхо моих слов повисает в тишине.

Дверь в комнату захлопывается с тихим щелчком. Я прислоняюсь к ней спиной, как к последнему оплоту безопасности, и пытаюсь отдышаться. Но сердце не слушается. Оно колотится быстро-быстро, сжимаясь комом необъяснимой тревоги.

Мысли мечутся, как пойманные птицы. Что будет ночью? Они пойдут на какие-нибудь разборки? Или Герман останется в своем кабинете? А где Макар?

Прохожусь по комнате, пытаясь унять дрожь в коленях. Лечь спать? Какое уж тут спать. В голове стоит гул, а в груди пусто и одновременно невыносимо тяжело. Нервы натянуты до предела.

— Черт с ним, нужно успокоиться. Чай, — шепчу я сама себе. — Нужно просто заварить чаю.

Крадусь, как тень, выскользнув в коридор и спускаясь по лестнице на первый этаж, затаив дыхание.

В огромной гостиной царит тишина. Я уже направляюсь к кухне, как вдруг…

Слышу голоса. Приглушенные, но яростные. Они доносятся из кабинета Германа. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы сквозь щель просачивалась полоса света и долетали обрывки фраз.

Я подхожу, навостряю уши.

И тут я слышу голос Макара, полный такой яростной правды, что у меня перехватывает дыхание.

— …БОИШЬСЯ! Потому что она первая, кто посмотрел не на бандита Огнева, а на того пацана из детдома…

Слово «детдом» бьет меня с такой силой, что я непроизвольно хватаюсь за косяк двери, чтобы не упасть. В голове будто что-то щелкает, и все кусочки пазла разом встают на свои места.

Детдом.

Вот откуда эта сталь в его взгляде. Вот где он научился строить неприступную крепость вокруг своего сердца. Это не природная жестокость, а шрамы. Глубокие старые шрамы одиночества.

И вдруг я вижу их… не двух матерых бандитов в роскошном пентхаусе, а юных мальчишек. Голодных, злых, отчаянных. В серых стенах казенного учреждения.

Одних против всего мира. У них нет никого. Только они сами. Макар. С его яростью, как щитом. И Герман. С его холодным расчетом — единственным оружием выживания.

А потом внутренний взгляд падает на меня саму. На мою собственную историю.

Я ведь тоже сирота.

Мне повезло так, как никогда не везло им. После той страшной аварии меня забрал к себе дядя Степа. Он стал мне и отцом, и матерью. Дал мне не просто крышу над головой. Он дал мне дом. Тепло. Любовь.

Он плакал, провожая меня