Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

коже уже не инструменты, а живое тепло. Движения плавные, ласкающие. Сажусь на край стола, голой ногой касаюсь его могучей руки. Мужчина вздыхает глубже, и его бицепс напрягается.

— Расслабься, — шепчу, наклоняясь так, что мои волосы касаются его спины. — Просто доверься мне.

Работаю с мощными мышцами его плеч, затем спускаюсь ниже. Скольжу вдоль его позвоночника, затем вниз, к ягодицам. Макар издает низкий горловой звук, когда я прорабатываю напряженные узлы. Шепчу ему что-то бессмысленное, просто набор звуков, но мое дыхание обжигает его ухо.

Боковым зрением вижу, что Герман наблюдает за нами. Его челюсть напряжена, а собственное возбужденное тело стало еще более ригидным.

Он смотрит на то, как другой мужчина тонет в моих прикосновениях, и это сводит его с ума сильнее любых прямых ласк.

Возвращаюсь к Герману для завершающего акта. Его тело готово взорваться.

Я снова кладу его на живот и обрушиваю на него всю мощь своих знаний. Нахожу точку у основания его черепа и, мягко надавливая, стимулирую блуждающий нерв.

Его тело обмякает под волной глубокого, почти оргазмического расслабления. Это парадокс, в который я его заключила. Абсолютная релаксация и пиковое напряжение одновременно.

Заканчиваю, переворачиваю Германа и в последний раз провожу одним пальцем от лобка до пупка. Его тело сотрясается в немом стоне.

Последним аккордом снова касаюсь Макара. Легко, почти невесомо провожу ладонью по его бедру, глядя при этом прямо на Германа. Финал моей симфонии.

Оба на грани. Воздух наэлектризован их сдерживаемым желанием. Лица залиты румянцем, мышцы расслаблены, но их члены напряжены до боли. Правила были железными: они не должны кончить. И они сдержались. Но это не их победа, а моя.

Молча поднимаю с пола халат, надеваю и завязываю пояс. Тело горит от осознания собственной власти, внизу живота пульсирует сладкий томительный ком возбуждения. Я не прикоснулась к себе, но удовлетворена больше, чем от любого оргазма.

Подхожу к лестнице и оборачиваюсь. Два сильных мужчины, лежащие без сил, побежденные не грубой силой, а знанием, тактикой и безраздельной властью моих прикосновений.

— Испытание пройдено, — говорю ровным голосом. — Вы расслаблены. Но я изучу вас еще глубже.

Выхожу, оставляя Германа и Макара в тишине, наполненной эхом моего контроля и их немого жгучего вопроса: кто же на самом деле прошел испытание сегодня?

Глава 21

Нина

Закрываю дверь спальни. Подхожу к кровати, и по телу пробегает крупная, ни с чем не сравнимая дрожь. Колени подкашиваются, в груди бьется сотня диких птиц.

Я сделала это! Я их сделала! Эти два матерых хищника, эти самцы-доминаторы лежат там, в гостиной, побежденные не силой, а тем, что Макар назвал херней.

Но эйфория — опасное чувство. Оно кружит голову и заставляет забывать о реальности. А реальность такова, что дядя Степа не спит ночами, пока я заперта в золотой клетке с двумя тиграми, у которых только что поцарапали самолюбие.

Хочу услышать его голос. Нужно убедиться, что я все еще та Нина Орешкина, которая борется не ради азарта, а ради семьи.

Подхожу к телефону, пальцы дрожат, когда набираю знакомый номер.

— Нина! Родная! Как ты? — голос дяди, такой родной и полный тревоги, словно укутывает теплым одеялом и одновременно от него щемит в груди.

— Все хорошо, дядя. Все хорошо, — говорю мягко. Я не лгу. На данный момент это чистая правда. — Они… выставили новые условия. Честные. Я справляюсь.

— Мне тут ребята из соседнего бара предлагали деньжат в долг… Может, все же… — лепечет он, и я слышу, как ему стыдно за свою беспомощность.

— Нет! — обрываю резче, чем хотела. — Ни в коем случае! Ты слышишь меня? Мы не будем больше никому должны. Я все решу. Обещаю. Через четыре дня вернусь, и мы заживем, как раньше. Даже лучше. Подожди, пожалуйста!

Он что-то еще бормочет, уговаривает беречь себя, а я вновь окунаюсь в свою битву. Его слова не ослабляют меня. Они закаляют. Я должна победить! Не для того, чтобы потешить свое эго, а чтобы спасти близкого человека. Чтобы дядя никогда больше не слышал в моем голосе и тени страха.

Кладу трубку. Тишина в комнате снова начинает давить, но теперь она другая. Это передышка перед новым боем. Мне нужно собраться. Лучший способ — учеба.

Открываю ноутбук, погружаюсь в свою ВКР. Тема «Роль алекситимии в формировании сексуальных дисфункций у мужчин» сегодня кажется не просто научной работой, а практическим руководством к действию.

— Пациенты с высоким уровнем алекситимии, — печатаю я, — часто используют гиперкомпенсацию в виде демонстративной маскулинности и агрессии, как защитный механизм от непереносимых, неосознаваемых эмоций…

Герман. Это же про него. Его холодный расчет и манипуляции — это идеально отлаженный механизм, скрывающий… что? Какую боль? Какую пустоту? Он не может попросить, он может только приказывать, потому что просьба для него — признание слабости, уязвимости. А уязвимость в его мире равносильна смерти.

— …В то время как другие, — продолжаю я, глядя на строки текста, но видя перед собой Макара, — могут прикрывать свою эмоциональную неграмотность вспышками ярости и отрицанием любых чувств, кроме гнева и похоти.

Макар. Его «не в моем вкусе», его рык и попытки все свести к примитивному «трахнуть» — это такой же крик о помощи, как и у Германа, только на другом языке. Ярость — единственная знакомая ему эмоция, единственный способ коммуникации.

Увлеченно пишу, делаю пометки, и мой академический труд превращается в шифр, ключ к разгадке двух самых опасных и притягательных мужчин в моей жизни. Я изучаю их не как врагов, а как клиентов. И в этом моя сила.

Так проходит день. Почти не выхожу из комнаты, только к вечеру чувствую, как желудок урчит от голода. Нужно спуститься, рискнуть встретиться с ними. Подготовить почву для завтрашней битвы, о форме которой я пока не имею ни малейшего понятия.

Спускаюсь на кухню. Тишина. Выдыхаю, решив, что бандитов нет, но, заглянув в гостиную, замираю.

Макар сидит на подоконнике у панорамного окна, уперев лоб в холодное стекло. Он не рычит, не кричит. Просто смотрит на город, и в его позе читается непривычная усталость. Герман стоит у бара, но не пьет. Вертит в пальцах тяжелый бокал, его взгляд задумчив и сосредоточен.

Они оба поворачиваются ко мне, когда я делаю нерешительный шаг. Жду насмешки, злости, вызова. Готовлюсь парировать.

Но Герман просто говорит, и его голос лишен привычного яда. Он звучит ровно, почти… уважительно.

— Ты была великолепна сегодня. Я не ожидал такого уровня контроля, золотце.

От неожиданности теряю дар речи. Это не игра.