Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Мне хочется приласкать его. Не как победительнице, а как соучастнице. Я поняла правила их безумной игры и теперь готова предложить свои. Главный приз — не мое тело, а их сломанные, недолюбленные сердца.

Решение приходит не как озарение, а как единственно возможный шаг. Сердце колотится не от страха, а от предвкушения чего-то нового, не прописанного ни в каких контрактах.

Я не переодеваюсь и не крашусь. Не пытаюсь спрятать следы пережитого сегодня.

Выхожу из комнаты такой, какая есть. В помятом темно-синем платье, с невидимыми, но жгучими следами пальцев на коже. С тихим тлеющим огнем внизу живота и ясностью в голове.

Коридор пуст. Дверь в кабинет Германа закрыта. Замираю перед ней, слушая тишину и свое сердцебиение. А потом просто толкаю ее и замираю на пороге.

Мужчина сидит в кресле у окна, освещаемый только призрачным светом спящего города. Мощный, неподвижный. В руке бокал с виски. Герман не поворачивается.

— Мне не спится, — говорю тихо, не спрашивая разрешения войти.

Делаю несколько шагов по мягкому ковру. Останавливаюсь в шаге от его кресла.

Герман медленно поворачивает голову. Его красивое лицо не выражает ничего, но… глаза ловят отблески уличных фонарей и светятся тусклым холодным пламенем затравленного зверя.

В них я читаю всё: ярость, поражение, вопрос и тщательно скрываемый голод, который не имеет ничего общего с простой похотью.

— Твои правила изжили себя. Макар… он их уничтожил. Осталось только это…

Медленно протягиваю руку, давая своему бандиту вечность, чтобы отпрянуть, схватить за запястье, приказать уйти. Пальцами касаюсь его виска. Кожа горячая, под ней напряженно пульсирует жилка.

— Ты так много говорил сегодня… чтобы я почувствовала, — шепчу дрожащим голосом. — А теперь… почувствуй сам.

Зарываюсь в его густые, идеально уложенные волосы, слегка треплю. Это не ласка любовницы. Это прикосновение того, кто видел его сегодняшнюю немую ярость, его поражение, его бегство. Я пришла не злорадствовать.

Просто в тишине своей комнаты поняла одну простую и ужасную вещь: разбудив меня, они оба стали мне нужны. Но по-разному. Макар — как огонь, в котором можно сгореть, чтобы очиститься. Герман — как лед, который нужно растопить, чтобы утолить жажду.

Это теперь моя самая опасная и желанная игра, правила которой пишу только я.

Герман замирает. Вся его мощная фигура напрягается, каждая мышца наливается сталью. Он может оттолкнуть. Может приказать уйти. Может, наконец, сорваться и взять меня сам, яростно, доказывая свою власть раз и навсегда.

Но я смотрю на этого сложного мужчину в темноте, и в моем взгляде нет ни страха, ни вызова. Есть лишь предложение. Тихий, немой и невероятно дерзкий вопрос.

Я предлагаю ему сдаться. Не мне. Той нежности, что он сам когда-то позволил себе на мгновение. И от которой так испуганно бежит до сих пор…

Глава 25

Нина

Мои пальцы замирают в его шелковистых волосах. Я жду. Герман не отталкивает. Его голова под тяжестью моей ладони чуть наклоняется, щека почти касается кожи.

Тишина становится оглушительной. Потом я чувствую, как мощное мужское тело обмякает. Герман не двигается, но я чувствую капитуляцию в этом расслаблении.

Он медленно отстраняется. Это движение лишено привычной грации. Герман проводит рукой по лицу, и когда убирает ладонь, его глаза закрыты.

— Я устал, Нина.

Голос необычайно глухой и тихий. В нём нет ни бархатной угрозы, ни холодной насмешки. Только пустота и изнеможение. Мой милый…

Герман открывает глаза и смотрит не на меня, а куда-то внутрь себя. Говорит, отдавая приказ самому себе:

— Всё. Хватит. Игры, испытания, правила… Ты свободна. Долг Степана аннулирован. Можешь уйти прямо сейчас. Я попрошу Макара отвезти тебя куда скажешь. Ты выиграла, Нина…

Эти слова должны были меня обрадовать. Я свободна! Но они падают в тишину кабинета, не вызывая внутри моей души ни всплеска, ни эха. Только чувство ледяной неправильной пустоты.

— Нет, — говорю тихо, но четко и уверенно. — Я не согласна.

Герман поворачивается ко мне. В его серо-голубых глазах нет злости или гнева, лишь утомлённое недоумение, будто я говорю на непонятном языке.

— Нет? — переспрашивает он. — Это же то, чего ты добивалась с первого дня. Свобода. Списание долга. Возвращение к нормальной жизни.

— Моя жизнь теперь здесь, — выдыхаю и осознаю, что это чистая правда. Не та, от которой щемит сердце, а та, что проросла корнями сквозь страх и возбуждение, через лед и пламя. — Или нигде. Вы оба вломились в неё, как ураган. Сломали все мои представления о мире, все принципы. Вы стали важны. Не как похитители, а как мужчины. Вы стали частью моей жизни. И я не могу просто взять и вычеркнуть это. Не хочу!

Герман моргает, но его лицо остаётся непроницаемым. В глазах появляется необычная для него сломленность и уязвимость.

— Сегодняшнее испытание… — его голос срывается. Герман отворачивается к окну, снова собирая воедино рассыпанные крупицы контроля. — То, что было с Макаром… Это уничтожило меня, Нина. Не его победа. А моё поражение. Мне тошно от самого себя. От того, что я создал. Я больше не могу идти этим путём. Строить лабиринты, в которых задыхаюсь сам. Игра окончена. С меня хватит.

В его словах слышу окончательный приговор. Не мне, а всей его системе. Герман сломался. И это страшнее любой его ярости.

— Тогда завершим её правильно, — говорю, присаживаясь на колени рядом с его креслом. Накрываю его большую сильную руку своей. — Не бегством. Не аннулированием. У нас еще три испытания. Я сама придумаю правила. И если вы их пройдёте… игра закончится не потому, что ты устал. А потому, что она больше не нужна.

Герман не спорит. Просто ждёт. Его покорность — самая страшная вещь, которую я видела.

— Испытание пятое. «Уязвимость», — шепчу я. В голове выстраивается чёткий, ясный план. — Вы меняетесь ролями. На двадцать четыре часа. Макар должен проявлять только нежность. Говорить тихо. Касаться бережно. Заботиться. Никакого рыка, никакой грубой силы, никакого звериного напора. Только то, что он прячет глубже всего.

Герман ухмыляется.

— А твоя задача, Герман, — продолжаю, глядя в потеплевшие серо-голубые глаза, — проявлять эмоции. Все, что возникают. Разозлился — кричи, хлопни дверью. Стало смешно — смейся. Захотел чего-то — не просчитывай последствия, просто попроси или возьми. Раздражение, радость, досада, усталость… Всё, что угодно. Но без холодной маски. Без анализа. Без этой твоей вечной стратегии. Только живая, немедленная, настоящая реакция.

Мужчина замирает. Вот оно! То, чего он боится и от чего