Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Это не поцелуй, а ураган из ярости, страсти, боли и запретной нежности, которую он не может выразить иначе. Герман целует меня так, будто хочет поглотить, стереть границы, забыться.

На его губах вкус кофе и горечи, а руки дрожат от напряжения. Мысли путаются, тело отвечает само, я тону в этом хаосе, и мне не хочется выныривать…

Когда он, наконец, отрывается, мы оба тяжело дышим. Герман прижимается своим лбом к моему.

— Вот… что бывает, — хрипит он. — Когда я перестаю себя контролировать. Довольна?

Я не успеваю ответить. В дверном проёме появляется Макар. Он все видел. Его лицо не выражает ничего, кроме привычной угрюмости, но взгляд острый, как бритва.

В этот момент я понимаю, что они оба прошли мое испытание. Каждый по-своему, но искренне.

— Вы справились… — выдыхаю, прижимаясь к Герману.

Макар фыркает, но в его голосе слышится облегчение. Герман улыбается.

— Завтра, — говорю я, отстраняясь и глядя на них по очереди, — испытание шестое. «Доверие». Я буду слепа. Вы будете моими глазами. И моим приговором.

Это последнее испытание перед главным выбором. А я всё ещё не знаю, смогу ли выбрать. И что будет, если не смогу…

Глава 27

Нина

Аромат корицы и горячего масла витает на кухне, такой уютный и обманчиво-мирный. Я замешиваю тесто для оладьев ритмичными, почти медитативными движениями.

Это мой маленький акт нормальности, островок спокойствия в океане безумия, в котором я живу. В котором осталась добровольно.

Но мысли неумолимо возвращаются ко вчерашнему вечеру. К вспышке Германа и тихой, яростной нежности Макара. Они оба прошли моё испытание, разорвав свои панцири изнутри.

И теперь, глядя на идеальные пузырьки на поверхности первого оладушка, я понимаю: мы на пороге чего-то нового. Или на краю пропасти.

Именно в этот момент вибрирует телефон. Звонит дядя.

— Нина! Родная, ты не поверишь! — его голос не просто радостный, он истерично-ликующий, что сразу настораживает. — Ко мне приходила полиция! Говорят, эти Огневы под прицелом! За ними уже следят, дело раскручивают, скоро возьмут! Говорят, мы свободны! Слышишь?

Ледяная волна ужаса проносится вдоль позвоночника. Подозрения мгновенно вгрызаются в душу. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком… странно…

— Дядя, слушай меня внимательно, — говорю спокойно. — Ничего не делай. Никуда не звони. Ни с кем не говори. Запрись дома и жди, я выясню все и наберу тебе. Это очень важно. Это может быть ловушка.

Он что-то бормочет, сбитый с толку моей реакцией, но дает обещание. Кладу трубку и смотрю на подгорающий оладушек.

Логика, Орешкина, где твоя логика? Полиция не работает так. Не приходит с радостными вестями к родственникам должников, когда «раскручивает дело» на крупные фигуры. Это провокация. Грубая и топорная. Но на кого она рассчитана? На дядю? На меня?

Через полчаса слышу звук ключей в двери. Мои бандиты вернулись. Вхожу в гостиную и замираю.

Герман сбрасывает куртку, и в его осанке нет ни тени утренней усталости. Он собран. А глаза… В его серо-голубых глазах больше нет льда. Там горит холодный, чистый огонь.

Макар не рычит, не злится. Он подходит ко мне и в его глазах сконцентрированная, звериная собранность. Взгляд скользит по мне. На красивых губах появляется ухмылка.

— Завтрак готов, — говорю, будто ничего не происходит.

Садимся. Едим почти молча.

— Мне звонил дядя, — нарушаю тишину, откладывая вилку. — Сказал, что к нему приходила полиция и вас скоро арестуют. Наш долг аннулирован. Что это было?

Пауза. Мужчины переглядываются. Всего на долю секунды. Так смотрят два волка, уловившие знакомый запах чужака на своей территории.

— Спасибо, что сказала, золотце, — голос Германа бархатный и… почти благодарный. — Информация полезная. Хотя и не совсем точная.

— То есть? — поднимаю бровь.

— Полиция — громкое слово, — усмехается он, и в его улыбке нет ни капли веселья. — Настоящие имена и лица нам известны. И их интересует далеко не арест.

Макар хрипло фыркает, подтверждая. «Конкуренты. Хотят нас выманить. Создать шум».

Сердце бьется ровно. Я была права. Это не конец. Это новый уровень игры. И они уже в ней.

— И что будете делать? — спрашиваю, поражаясь собственному спокойствию.

— Мы разберемся, — говорит Герман, и в его взгляде я вижу обещание. — Но не сегодня. Сегодня у нас, если я не ошибаюсь, шестое испытание. Доверие. — Он откидывается на спинку стула. — Мы не отступаем от правил, булочка.

Я пишу дяде предупреждающее сообщение с разрешения Германа. И до вечера пытаюсь занять себя учебой…

Когда солнце садится, гостиная погружается в полумрак. Я стою посреди комнаты в одном своем черном кружеве. Руки за спиной. Мягкий ремешок на запястьях не стесняет, но напоминает: ты отдаешь контроль.

— Готова? — голос Германа где-то справа.

— Готова, — шепчу закрываю глаза. Последнее, что вижу, это шелковый шарф в его руках. Мир тонет в бархатной тьме.

Обострение чувств оглушает. Слышу их дыхание: ровное у Германа, чуть более тяжелое у Макара. Чую запахи: древесный парфюм и холодный расчет слева, свежесть, море и ярость — справа.

Первое прикосновение. Вздрагиваю. Пальцы прохладные, сухие, невероятно точные. Они не ласкают, а читают. Проводят по линии бровей, как будто стирая тревогу.

Скользят по вискам к уголкам губ, заставляя их дрогнуть. Подушечка большого пальца ложится на пульс на шее и замирает, слушая музыку моего страха и желания. Он молчит, но его молчание — целый трактат.

— Герман…

Второе прикосновение совсем другое. Грубая, горячая ладонь. Она не изучает, а заявляет права. Ложится мне на живот, чуть ниже пупка, и я вся мгновенно вспыхиваю ответным огнем.

Его пальцы впиваются в мои бедра, чуть приподнимая меня, и я чувствую его силу. Затем его губы, обжигающие, влажные, прижимаются к коже на внутренней стороне запястья. Там, где бьется жилка. Это печать его преданности.

— Макар…

Они не сговариваются, но действуют в ужасающей, идеальной гармонии. Развязывают мне. Я все еще слепа. И от этого каждое ощущение словно яркий удар током.

Чьи-то губы (Германа? Они умелые, влажные) находят мои, сминают их глубоким, исследующим поцелуем. В то же мгновение другой рот (Макара, он жадный, с привкусом соли) захватывает сосок, закусывает его через кружево, и по спине пробегает сладкая судорога.

Падаю назад, но мне не дают упасть. Одна пара рук ловит меня под коленями, другая поддерживает спину. Меня переносят, кладут на что-то мягкое (диван? ковер?).

Я тону в море прикосновений. Язык, скользящий по ребрам. Зубы, впивающиеся в мягкость бедра. Макар, который уже не читает и не метит, а требует, входя в меня пальцами с тихим, победным рычанием, в то время как