Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Стоим нос к носу, глаза в глаза. Воздух трещит от напряжения. Оттого, что мы оба запали на булочку, но я оказался быстрее. Оттого, что Герман видит, как ее тело откликается на мои прикосновения, и это сводит его с ума.

— Она моя, Гера, на это испытание, — цежу сквозь зубы. — Или забыл, чья была идея?

Он смотрит на меня, и в его глазах вижу борьбу между холодным разумом и животным желанием.

Герман хочет ударить меня. Хочет отшвырнуть и занять мое место. Но не может. Слишком много лет строил из себя джентльмена-манипулятора.

Ненавидит меня, но себя еще больше. За то, что я прав и где-то в глубине он хочет поступить так же.

Герман разворачивается и уходит. Хлопает дверью так, что стекла звенят.

Возвращаюсь к Нине. Она смотрит на меня глазами, в которых на место страха пришло понимание. Что она — кость, ради которой два пса порвут друг друга.

И это ее, блядь, заводит еще сильнее. Я вижу это по тому, как ее грудь вздымается, как горят щеки. Она вся — одно большое трепещущее желание. В ней тоже живет тьма…

Я держу слово. Резко разворачиваю булочку, вжимаю в стену. Ныряю в кружевные трусики, где все уже насквозь мокрое. Прикладываю ладонь к самому очагу ее возбуждения. Надавливаю.

Ее тело бьется в немой судороге, булочка кончает беззвучно, но сильно, всем своим существом. Ее внутренние мышцы судорожно сжимаются, сдавливая мои пальцы. Держу ее, пока волны оргазма не отступают, оставляя ее влажной, размякшей и совершенно беспомощной.

Затем веду к дивану.

Третье, последнее задание. К черту правила Германа! Хочу, чтобы она запомнила, чья это победа.

— Булочка, — сажусь, тяну малышку к себе. — Теперь твой черед. Возьмешь мой член в руку… и доведешь меня до конца. А я буду смотреть тебе в глаза.

Хотя ее пальцы дрожат, Нина не отводит взгляд. Она опускается передо мной на колени. Смотрит на меня. Стягивает с меня штаны, обхватывает член ладошкой. Неумело, но так, что искры из глаз.

Блядь… сука!

Ниночка сжимает пальцы, ладонью скользит вверх-вниз. Я чувствую каждое ее движение. Малышка быстро учится.

И все это время не отводит взгляда. Ее глаза — порочные омуты, в которых тонут все мои мысли. Кончаю быстро. Горячо и обильно, с хриплым стоном, который я не в силах сдержать.

Это пиздец как круто! Никогда в жизни так сильно не кончал…

Нина опускает руку. Тяжело дышит, но взгляд булочки все еще прикован ко мне. Мы оба пусты. Мы добили друг друга.

Тяну ее к себе, сажаю на колени и обнимаю. Тело булочки обмякшее, теплое, пахнет сексом и ей.

— Ну что, детка, — хриплю в белые волосы, вдыхая ее запах. — Говорил же, что проверю насколько сладким может быть твое молчание… оно прекрасно… Но я хочу услышать стоны…

Глава 24

Нина

Тишина.

Она наполнена отзвуками только что отгремевшей внутри меня бури. Я сижу на коленях у Макара, и мое тело словно не мое. Оно пустое, легкое, дрожащее мелкой дрожью.

Дыхание Макара горячее, грубое, похожее на рычание. Его руки, что минуту назад ломали мою волю, теперь просто держат меня почти нежно. И я не боюсь.

— Вот и всё, — проносится в пустой после оргазма голове. — Он проверил. И моё молчание… было сладким. Для нас обоих.

Не отстраняюсь сразу. Позволяю этому странному миру без времени просуществовать еще немного. Даю себе прочувствовать, как мое желание медленно оседает на дно и превращается в глубокую сладкую усталость.

Я понимаю…

Макар не победил. Он встретился с той частью меня, которую я сама боялась признать. Дикой, темной, жаждущей нежности, которая прорывается только через такую вот ярость.

Макар сжег правила игры Германа. И я… позволила. Более того, я ответила. И не жалею об этом.

— Хочу услышать твои стоны… — хрипит Макар мне в шею. Это не угроза, а обещание на будущее. — Я буду ждать…

Встречаю его взгляд. В янтарных глазах мужчины сейчас нет безумного голода. Есть усталое удовлетворение. И тот же самый вопрос, что висит в воздухе между нами.

И что теперь?

Я не отвечаю. Просто аккуратно снимаю тяжелые ладони с моей талии и встаю. Ноги дрожат, но выдерживают. Я не оглядываюсь. Чувствую жгучий и пристальный взгляд Макара на своей спине, пока выхожу из гостиной и поднимаюсь по лестнице.

Захожу в комнату и, наконец, выдыхаю. Долго, содрогаясь от нахлынувших новых чувств.

Перед глазами два образа, такие разные, но вызывающие в моем теле сладкую дрожь.

Макар… Его ярость, оборачивающаяся абсолютной, животной нежностью в миг кульминации. Честность зверя, который хочет и берет, но в этот момент отдает всего себя без остатка.

Герман… Его ледяной пронзительный взгляд, наблюдавший за всем этим из тени. Его резкий громкий уход. Это не слабость.

А… что? Ревность? Ярость? Или холодное понимание, что его тонкая, выверенная игра в слова и взгляды сегодня беспомощно проиграла грубой, первобытной силе чувств?

И тут меня осеняет.

Герман увидел меня настоящую! Такую, какой я стала в руках Макара. Дикую, покорную, беззащитную и сильную одновременно. И он сбежал. Не от меня, а от той части себя, которая жаждет того же.

Я пытаюсь взяться за ВКР. Открываю ноутбук, уставившись на холодные строки, не отражающие ровным счетом ничего. Буквы пляшут перед глазами.

Сегодня теория бессильна. Я думаю не как психолог, а как женщина, которую разбудили. Сначала словами Германа, усыпившими разум. Затем руками Макара, растопившими тело, вытащившими наружу все, что было спрятано внутри.

И меня тянет не к тому, кто взял. А к тому, кто не добрал. Кто остался на голодном пайке своих же безупречных правил, наблюдая со стороны, как другой срывает с меня все покровы.

Желание созревает во мне медленно. Оно не похоже на голод. Оно глубже. Тише. Опаснее.

Мне не хочется новой битвы. Не хочется бросать вызов или доказывать силу. Хочется… тишины. Иной близости. Той, что мелькнула тогда в кабинете в виде того нежного неуверенного поцелуя. Поцелуя не бандита, а того мальчика из детдома, который боится своей же потребности в любви.

Он отступил тогда. Испугался того, что почувствовал. А сегодня… он увидел, на что способна та, в ком он сам пробудил эти чувства. И испугался еще сильнее.

И мне хочется пойти к Герману. Не для игры или испытания. Хочу просто коснуться. Сломать этот его лед не дерзостью, а молчаливым пониманием. Показать… что нежность, мелькнувшая тогда — не слабость.