Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Не знаю, где заканчивается один и начинается другой. Они — единая стихия, а я — ее эпицентр. Их руки, губы, тела вокруг меня, и я перестаю быть Ниной.

Становлюсь чистым ощущением, воплощенным желанием, трепещущей нитью между двумя полюсами — ледяным и огненным. Пламя животной жажды лижет кожу, сжигая последние мысли, страхи, условности. Мир сужается до звуков их дыхания, хриплых стонов, влажного шороха кожи о кожу, до вкуса их пота и соли на моем языке.

Нас больше не сдерживают роли. Макар отдает свою ярость, превращая ее в неистовую, животную нежность. Герман не просто чувствует, и его холодная точность становится проводником безумного, отчаянного наслаждения.

Я на грани. Еще мгновение — и меня разорвет на части от этой двойной, невыносимой волны, накрывающей с двух сторон. Но последнее слово не сказано…

— Стоп! — хрип срывается с губ.

Мужчины замирают. Тяжелое, прерывистое дыхание сливается в один гулкий звук. Грудь Макара прижимается к моей спине, его сердце колотится, как безумное. Дыхание Германа обжигает мою щеку. Его рука все еще лежит на моем бедре.

Я медленно сажусь. Шелк шарфа съезжает с волос на плечи. Свет кажется слишком ярким. Я смотрю на разгоряченные, серьезные лица своих мужчин, на глаза, в которых отражается та же буря, что и во мне.

В них нет ни зверя, ни стратега. Есть только мужчины, которые только что отдали мне все, что у них было, без остатка.

Откашливаюсь. Голос все еще дрожит, но в нем есть уверенность. Я решила…

— Я готова выбрать…

Глава 28

Нина

После моих слов повисает тишина. Я сказала это!

Я готова выбрать…

Они оба смотрят на меня. Герман с застывшим лицом стратега, попавшего в тупик, Макар с диким животным напряжением в могучих мышцах.

— Точно? — хрипит Макар, сжимая пальцы в кулаки.

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот сломает ребра изнутри.

— Выбрать… не выбирать, — вырывается у меня. Это звучит как признание и приговор самой себе. — Я не могу. Если я скажу «он», а не «ты», моё сердце… оно разорвется пополам. И обе половинки умрут. Я влюблена без памяти. В твою ярость, — киваю на Макара, — и в твой лед, — перевожу взгляд на Германа. — В ту нежность, что вы оба прячете. Если один из вас исчезнет… исчезнет и часть меня. Я останусь калекой.

Герман закрывает глаза. Проводит рукой по лицу, и этот жест такой усталый, человечный, что мне хочется плакать. Он не хочет?

— Ты понимаешь, во что это нас втягивает, Нина? — его голос тихий, без привычного бархата. — Это не игра на неделю. Это навсегда. Со всеми сложностями, условностями этого дерьмового мира. Нас будут презирать и никогда не примут такой союз.

— Условия этого мира нас уже сожгли дотла, — рычит Макар. Он смотрит не на меня, а на Германа. — Я всегда делил с тобой все. Паёк в том дерьмовом приюте. Крышу над головой. Пули, которые летели в нашу сторону. — Он делает шаг, его плечо почти касается плеча Германа. — Почему бы не разделить… ее сердце?

Он произносит это слово «сердце» с такой неловкой, грубой нежностью, что у меня ком встает в горле. Герман открывает глаза. Серо-голубые глубины встречаются с карими омутами Макара. Минута молчания, где идет безмолвный диалог длиною в жизнь.

Потом Герман выдыхает. Кивает. Это не согласие, а скорее вынужденная капитуляция.

— Значит… попробуем, — говорит, и это звучит как клятва. — Без игр. Без правил. Кроме тех, что установим втроём. Теперь ты наша, булочка… и этой твой выбор.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, Макар наклоняется и подхватывает меня мощными руками. Я взвизгиваю от неожиданности, хватаюсь за его шею. Он несет меня, как свою законную добычу, вырванную из лап судьбы и условностей.

Я впервые в его спальне.

Здесь нет холодного блеска спальни Германа. Это звериное логово. Стены темно-серые, с одной стороны грубая кирпичная кладка. Мебель массивная, из темного дуба, кровать широкая, с простым кованым изголовьем.

На тумбочке не книги, а коллекция зажигалок, старинных и современных. На стене большая абстракция в багровых и черных тонах, похожая на взрыв или бурю в океане. Пахнет дорогим табаком, его морским парфюмом и чем-то мужским, по-настоящему животным.

Макар опускает меня на прохладные простыни и отступает на шаг, давая подойти Герману. Они оба стоят надо мной, два силуэта на фоне приглушенного света, и я чувствую себя одновременно и святыней, и добычей.

Мужчины двигаются, не сговариваясь. Герман опускается на колени у изголовья. Зарывается пальцами в мои волосы, оттягивая голову назад. Его губы нападают на мои, не целуют, а захватывают.

Языком бандит жестко толкается в мой рот. Проникает глубоко. Властный, требовательный. Я стону Герману в губы, когда его свободная рука срывает с меня последние лоскуты черного кружева. Большой ладонью он грубо обхватывает грудь, большой палец трет твердый и набухший сосочек.

Выгибаюсь от ярких вспышек удовольствия в теле.

— Великолепные, сочные сиськи, — хрипит Герман мне на ухо. — Искусственно такие не сделаешь. Трахну тебя между них, когда мы с Макаром закончим с киской и попкой.

Макар садится у меня в ногах. Горячими ладонями обхватывает мою ступню. Он не целует. Он вкушает. Губами и языком скользит между пальцев ног, заставляя меня дергаться от щекотки, переходящей в жгучую волну желания.

Макар поднимается выше, его щетина царапает нежную кожу икр. Бандит впивается губами во внутреннюю сторону колена, и я вскрикиваю.

— Тихо, булочка, — рычит он, не отрываясь. — Вся твоя сладость сейчас наша. И мы ее вылижем до капли.

Его путь медленный, мучительный. Каждый поцелуй — словно ожог. Каждое прикосновение языка — клеймо. Макар раздвигает мои бедра властным движением с силой, не оставляющей места для стыда.

Его дыхание обжигает мою мокрую, пышущую жаром плоть. Я выгибаюсь, но Герман прижимает меня к матрасу, его рот сейчас на моей шее, он сосет кожу, оставляя синяк-метку.

— Герман, я не могу… не могу… боже… — лепечу я, но Макар не дает договорить.

Он проходит горячим и влажным языком вдоль моей промежности, слизывая влагу. Меня словно током прошибает. Макар набрасывается на мой клитор, зажимает губами, сосет, а кончиком языка бьет в самую чувствительную точку быстрыми, невыносимыми толчками.

— Ох, блядь… она вся течет, — слышу я его хриплый голос. — Глянь, Гера, какая мокрая… только наша…

Герман отрывается от моей шеи, глазами скользит вниз. Издает животный возбужденный рык.

— Чистая, сладкая. И вся наша, — говорит он, и его палец, скользкий от моих соков,