Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

бежит. Страшнее угрозы смерти. Открыть внутренние шлюзы и позволить всему, что он годами давил в себе, хлынуть наружу. Перестать быть крепостью и стать… человеком.

— Это жестоко, — произносит наконец, и его голос звучит тихо, без обвинений.

— Это необходимо, — отвечаю. — Вы оба застряли в своих ролях. Зверь и Стратег. Пора сломать шаблоны. Принимаешь вызов? Или ты действительно сдаёшься полностью? Тогда мне и правда стоит уйти…

Долгая пауза. Герман смотрит на наше отражение в стекле: на моё решительное лицо и свое усталое и опустошенное.

— Он не выдержит и часа, — хрипит Герман, намекая на Макара.

— А ты? — бросаю я. — Сможешь хотя бы на минуту перестать всё контролировать?

Он медленно поворачивается ко мне. В глазах моего бандита больше нет пустоты. Там сейчас бушует буря эмоций: страх, сопротивление, вызов и подо всем этим крошечный дрожащий проблеск чего-то похожего на надежду.

— Хорошо, булочка, — говорит Герман. Голос по-прежнему хриплый, но в нём появляется былая, свойственная ему твердость. — Я принимаю твое испытание. Но помни — впереди ещё три. Два из них ты придумаешь сама. Мы не заканчиваем. Мы просто меняем правила.

Он смотрит на меня, и в его взгляде уже нет прежней холодности. Есть тяжёлая, усталая готовность идти до конца. Но он чувствует, что в этой дороге не будет один. Его «Я» сейчас умирает. Рождается хрупкое «Мы». И своим испытанием я помогу ему…

— Но будь готова, — говорит Герман. — То, что вырвется на свободу, может оказаться монстром…

Я не улыбаюсь. Киваю, принимая все условия.

— Тогда пора будить твоего зверя. И научить его быть нежным…

Глава 26

Нина

Все следующее утро в воздухе висит напряжение. Чтобы разрядить обстановку, я решаю взять инициативу в свои руки.

— Сегодня я готовлю завтрак, — объявляю, подходя к Макару и Герману, которые выглядят так, будто боятся сказать хоть слово.

Макар фыркает, складывая ручищи на груди.

— Ты? Я лучше закажу пиццу.

— Сиди, зверь, — мягко, но твердо говорю. — Сегодня кухня моя. А ты можешь быть моим су-шефом. Прояви нежность к… продуктам.

Макар смотрит на меня, как на сумасшедшую, но встает и с видом мученика следует за мной на кухню. Герман остается в гостиной с ноутбуком, но я чувствую на себе его взгляд.

Открываю огромный холодильник, набитый деликатесами. Моей целью становится баночка с крошечными французскими корнишонами в розмарине и меду. Выглядит дорого и вкусно.

Тянусь за ней на верхнюю полку, Макар тут же оказывается за моей спиной. Его инстинкт охранять территорию срабатывает быстрее мысли.

— Дай я, — бурчит, протягивая руку.

— Спасибо, — улыбаюсь, и в этот момент, специально или нет (даже сама не знаю), выпускаю скользкую стеклянную банку из рук.

Время замедляется. Банка летит вниз, вращаясь в воздухе. Макар реагирует молниеносно. Делает выпад, пытаясь поймать её, но банка со звоном разбивается о кафель у его ног. Рассол брызгает во все стороны и крошечные огурчики разлетаются по полу вместе с осколками стекла.

Первая реакция Макара чисто звериная. Его лицо искажает ярость, губы уже складываются для рычащего «Блядь! Да как же так можно!». Он резко дергается, и мне кажется, что сейчас он схватит меня за плечи.

Но мужчина вдруг замирает. Дыхание у него сбито, грудная клетка ходит ходуном. Макар смотрит на осколки, на мои босые ноги в опасной близости от них, потом на моё лицо. В его голове идёт война: привычный гнев против нового неудобного правила.

Скрипя зубами, он медленно опускается на корточки.

— Не двигайся, — произносит сквозь зубы, но уже без рыка. Выглядит так, будто каждое слово ему дается с трудом. Макар начинает собирать крупные осколки, его огромные, покрытые татуировками руки смотрятся нелепо и трогательно с этими хрупкими стекляшками. Он делает это мучительно медленно, стараясь не пораниться сам и не задеть меня. Шея у него вся алая от напряжения. Это не нежность. Это каторжный труд по обузданию своей природы.

Через час, когда я уже прибираю на кухне, а Макар мрачно жует лаваш, раздаётся звонок на телефон Германа. Он берёт трубку, дверь в гостиную приоткрыта. Сначала голос звучит ровно, деловито. Он выслушивает доклад. Потом наступает пауза.

— Повтори, — говорит Герман, и в его голосе прорезается лёд.

Замираю с губкой в руке. Макар перестаёт жевать.

— Они отказались? — голос Германа становится тише, но от этого только опаснее. — После всего?.. Да, я понял.

Обычный Герман в такой ситуации отдал бы серию холодных, точных распоряжений. Но сегодня правила другие.

Тишина длится три секунды. Потом раздаётся низкий сдавленный звук, больше похожий на рык раненого зверя:

— ИДИОТЫ!

И сразу же глухой удар. Макар вскакивает, я инстинктивно вздрагиваю. Из гостиной доносится прерывистое тяжёлое дыхание.

Через минуту Герман заходит к нам. Он бледен, его рука слегка дрожит. В глазах не холод, а живая кипящая ярость, с которой он не знает, что делать.

— Они… не заплатили, — говорит, обращаясь в пустоту, не глядя ни на кого. — После всех договорённостей. Используют моё… наше имя. И не платят.

Он не отдаёт приказы. Он просто делится эмоцией. Пусть и такой тёмной. И в этой спонтанной вспышке он настоящий. Немного страшно, но мне это нравится.

К вечеру я чувствую усталость во всём теле. Сижу на диване, поджав под себя ноги. Макар, проходя мимо, останавливается.

Он весь день ходил мрачный, как туча, избегая разговоров. Сейчас мой бандит смотрит на мои ноги, потом на моё лицо.

— Болят? — хрипит он. Вопрос звучит как обвинение.

— Немного, — признаюсь я.

Он стоит, будто решая в голове сложнейшую задачу. Потом разворачивается и уходит.

А через пять минут возвращается с маленькой баночкой ароматной мази в руках (откуда она у него?) и… полотенцем.

— Дай сюда, — говорит он, садясь на пол перед диваном. Голос всё ещё грубый, но в нём нет прежней агрессии.

Макар берёт мою ногу осторожно, будто боится сломать, и кладёт себе на колени. Его движения сначала неуклюжие, слишком сильные.

— Полегче, — шепчу я.

Мой бандит кивает, сжав челюсть. Но старается. Постепенно его прикосновения становятся мягче. Он не говорит ни слова, сосредоточенный на процессе. Но сам факт, что Макар это делает для меня, уже победа.

Поздно вечером стою в своей спальне у зеркала и расстёгиваю блузку, обдумывая то, как каждый справлялся с испытанием. Внезапно дверь с силой распахивается, врывается Герман.

Он не спрашивает разрешения. Не говорит ни слова. Его глаза горят тем неконтролируемым огнём, который я видела днём. Герман за два шага преодолевает расстояние между нами, обвивает мою талию, а губы грубо и