Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Электрический разряд. Ее рука чуть вздрагивает.

Затем малышка, не отрывая от меня взгляда, кладет виноградину себе в рот. По ее лицу пробегает судорога наслаждения. От вкуса, ситуации, от своей собственной капитуляции.

Ее пухлые губы смыкаются, и я представляю, как ее язык прижимает ягоду к нёбу. Но затем взгляд девушки поднимается на меня. И в нем нет стыда или поражения. В нем открытый вызов.

Да, мне это понравилось. И что с того?

Она подчинилась, но не сдалась. Нина приняла правила и превратила их в свою игру.

Малышка стоит передо мной вся пылающая, дыхание сбито. Ее грудь высоко вздымается, и я вижу, как под платьем четко вырисовываются напряженные набухшие соски.

Нина и проиграла, и выиграла, но главное — она горит. И я горю вместе с ней.

Откидываюсь в кресле. В воздухе висит сладкий манящий запах ее возбуждения и моего удовлетворения. Ничья.

— Твой ход, Макар, — говорю хрипло. — Думаю, ты сможешь найти… более прямолинейный подход к нашей булочке.

Макар смотрит на Нину, его взгляд голодный, животный. Друг медленно облизывает губы, как хищник, почуявший кровь.

— Не сомневайся, Гера, — его низкий рык наполняет комнату. — Я как раз придумал, как проверить, насколько сладким может быть ее молчание…

Глава 23

Макар

Голос Германа, как щелчок затвора. Мой сигнал. Друг отходит в тень, оставив мне чистую добычу.

Моя булочка. Вся возбужденная, мягкая, дышит часто, а глаза… в них теперь не только ее дурацкая дерзость, но и возбуждение. Гера мутил воду, играл в слова. А я подниму муть со дна.

— Булочка, — хриплю, в горле саднит в предвкушении. Подхожу так близко, что грудью касаюсь ее пышных сисек. Чувствую, как под тонкой тканью твердеют ее сосочки. Нина подается назад, но упирается спиной в стену. Упрямая стерва. — Мой умный друг забавлялся с твоей прекрасной головкой. А я позабавлюсь с тем, что ниже…

Внутри все закипает. Эта ее покорность с примесью ненависти сводит с ума. Хочется разорвать ее всю, впиться зубами в эту мягкую плоть, помять пышные бедра, заставить кричать так, чтобы стекла треснули.

Хватаю Нину за руку, жестко дергаю на себя. Веду к креслу. Плюхаюсь, ноги расставляю. Кровь стучит в висках, спускаясь ниже. В паху все уже готово разорваться.

— Первое, — бросаю, уставившись на ее губы. Они сухие. Хочется впиться в них, провести языком, чтобы стали влажными и еще более сексуальными. — Встанешь на колени. Развяжешь шнурки моих штанов зубами. Руки за спину. Потом… — Веду пальцем от паха до пупка, чувствую, как живот предательски напрягается. — Ровно минуту. Только язык. Я считать буду. Собьешься — все, провал.

Нина замирает. В ее глазах пляшут черти. И стыд, и злость, и азарт, что сводит меня с ума. Вижу, как ее зрачки расширяются, поглощая радужку. Она хочет этого. Хочет, чтобы ее прижали, заставили, лишили воли. Гордая, да? Посмотрим, как ты отреагируешь на мой животный натиск.

Булочка медленно опускается на колени. Ее смирение пьянит сильнее алкоголя. Нагибается, белыми зубками цепляется за шнурок. Ее дыхание горячее, словно южный ветер, опаляет меня через ткань. Она не без труда развязывает шнурок, и я чувствую, как все во мне натягивается до предела.

А потом… ее язык. Горячий, мокрый, неуверенный. Он скользит по моей коже, проводит от низа живота вверх, к пупку.

Я считаю, сжимая подлокотники так, что пальцы начинают болеть. Булочка делает все четко, методично, но ее дыхание сбивается. Чувствую мелкую дрожь в ее теле.

Малышка наслаждается этим! Тем, что ее заставляют, что она на коленях. Я досчитываю, Нина отползает, вся алая, рвано дышит. Сжала свои бедра… уверен, между ног у нее потоп.

Но это так, разогрев. Настоящая игра впереди.

— Второе, — поднимаюсь, помогаю Нине встать и вжимаю ее в стену. Чувствую каждый изгиб, каждую мягкую выпуклость. Ее тело идеально мне подходит. — Я буду тебя трогать. Где захочу и как захочу. А ты будешь молчать. Не издашь ни звука, ни стона, ни всхлипа. Услышу — все, испытание провалено. Выдержишь… — Припадаю к уху, касаюсь губами, и булочка аж подпрыгивает, — кончишь. По-настоящему. По-моему.

Она кивает. Я начинаю.

Вожу руками по ее бокам, ладони скользят по тонкой талии. Накрываю живот, булочка забывает, как дышать. Замирает. Поднимаюсь к сиськам. Охватываю ее полные тяжелые груди. Мну, сжимаю, чувствую, как соски каменеют под моими пальцами.

Ахуенно!

Ее тело выгибается дугой, губы вытягиваются в тонкую ниточку. Булочка держится. Опускаю руку, веду по внутренней стороне бедра. Кожа как шелк. Она вздрагивает, но молчит. Довожу до края.

Пальцы в сантиметре от того самого места, где сейчас сконцентрировалось все ее удовольствие. Чувствую исходящий оттуда жар. Ниночка вся трясется, слезы ручьем, но молчит. Ее молчание лучше любой музыки. Это звук ее сломленной воли, и он прекрасен.

И тут…

— Макар! Хватит! Ты заходишь слишком далеко, — произносит Герман. Он пытается сохранить холодность и беспристрастность, но я слышу хрипотцу в его голосе. Ему нравится такая Нина.

Оборачиваюсь. Ухмыляюсь, увидев то, что мой друг так пытается скрыть.

Его зрачки расширились, челюсти плотно сжаты. Он пытается дышать ровно, но сквозь брюки проглядывает крепкий стояк. Мой друг возбужден до чертиков тем, что видит.

Его Ниночка, его золотце сейчас такая покорная и мокрая. Он хочет быть на моем месте. Хочет ее так же сильно. Но его дурацкие принципы не позволяют. А мне на принципы плевать.

— Какое «далеко», Гера? — не убирая рук с тела булочки, продолжаю водить ладонью по пышному бедру. — В твои дурацкие рамки не лезу? А по-моему, я бью прямо в цель.

— Ты извращаешь суть испытания! Это должно быть…

— Что? — разворачиваюсь к нему, заслоняя девчонку собой. — То, что работает? Глянь на нее! — тычу пальцем в дрожащую, возбужденную Нину. — Она вся пылает! Я за минуту выбил из нее больше, чем ты за все дни со своими умными словами!

— Это не игра, это насилие! — рычит Гера, и в его глазах я наконец вижу дикую неконтролируемую ярость, которую он всегда в себе давит. Друг ненавидит меня, потому что я могу позволить себе то, что он запрещает себе. И за то, что наша малышка реагирует на меня так, как не реагировала на него.

— НЕТ! — мой рык перекрывает его. Делаю шаг к Герману. — Это правда! Та, до которой ты дотронуться боишься! Хочешь, чтобы она захотела?! Я ее тело заставлю хотеть так, что голова сама сдастся! У меня свои правила!