Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

А их… кто учил их? Кто их обнимал? Кто вытирал их детские слезы? Никто. Они вытирали их сами. Кулаками и злостью. Макар и Герман выживали, как могли. Они стали друг для друга семьей. Единственной, какой умели: через боль, драки и эту неразрывную звериную связь.

Ответный удар — звон разбитого стекла. Я вздрагиваю, представляя, как Герман в ярости швыряет бокал. Но теперь этот жест видится мне не проявлением силы, а криком о помощи. Криком того самого мальчишки, которого бросили.

— ВЫШЕЛ ИЗ КАБИНЕТА. СЕЙЧАС ЖЕ, — раздается стальной рык, но я впервые слышу в нем не злость, а панический животный страх. Страх быть увиденным. Понятым.

— …Только слабые держат в цепях тех, кто сильнее их духом.

Слова Макара звучат как приговор. В тишине, что воцаряется после, слышно только мое собственное сердцебиение и гулкое эхо внезапного прозрения. Потом звон падающего хрусталя и тяжелые шаги в сторону двери.

Отпрыгиваю и, не помня себя от страха, бегу обратно по лестнице, в свою комнату. Захлопнув дверь, обхватываю себя руками, но дрожь идет не от страха. Она идет от осознания чудовищной несправедливости.

Стою, глядя в темноту, и чувствую, как стены моего собственного страха рушатся, сменяясь чем-то новым, тяжелым и щемящим. Горечью. Жалостью. И странной, необъяснимой ответственностью.

Я стою по одну сторону пропасти, полная любви, которую мне подарили. А они по другую, в холодной пустоте, которую им подарила жизнь.

И знаете что? Я, Нина Орешкина, собираюсь их обоих оттуда вытащить…

Глава 20

Нина

Стук в дверь вырывает меня из сладкого сна. Раскатистый, бодрый голос Макара пробивается, как утренний гром:

— Булочка, доброе утро! Пора завтракать!

Я впервые за эти безумные дни улыбаюсь. Искренне. Широко. Потягиваюсь, чувствуя, как по телу разливается странная уверенность. Я теперь вооружена знанием. А они даже не в курсе.

Надеваю голубой сарафанчик из струящегося воздушного шифона, который ласково скользит по коже и подчеркивает все мои изгибы. Распускаю платиновые волосы, чувствуя себя не пленницей, а… ох, не знаю. Кем-то вроде секс-богини, сошедшей со страниц греческого мифа, которую почему-то похитили два бандита.

Спускаюсь вниз. Меня ждут идеальные блинчики, чашка дымящегося какао и два хмурых мужика. Атмосфера натянутая, будто перед грозой. Но мне почему-то совсем не страшно.

— Как спалось? — спрашивает Герман, и его голос снова закован в лед. Взгляд самопроизвольно соскальзывает на его губы. Вспоминаю тот поцелуй. Нежный, умоляющий… и такой сладкий! Закусываю губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

— Хорошо, спасибо, — отвечаю нарочито мягко, садясь за стол.

Макар выгибает бровь, но ничего не говорит. Просто пожирает меня взглядом, от которого я чувствую себя совсем голой.

Герман, отпив кофе, промакивает губы салфеткой.

— Третье испытание, — его бархатный баритон звучит серьезно. — Ты должна будешь сделать каждому из нас массаж. Без стеснения и почти без одежды. В том черном кружеве, что мы тебе купили.

Внутри все замирает, а потом ёкает от азарта. Вот это поворот!

— Твои руки должны изучать, но не дразнить, — продолжает Герман, и в его глазах я вижу холодный расчет. Он думает, что все контролирует. Милый. — Задача — расслабить, а не возбудить. Если один из нас не сможет сдержаться и кончит от твоих прикосновений, испытание провалено.

Макар хрипло смеется, поправляя свой и так заметный напряг в дорогих спортивных штанах.

— Удачи, пышечка. Я не из тех, кого можно расслабить парой поглаживаний.

— О, не сомневайся, — сладко улыбаюсь я ему в ответ. — У меня очень… умелые руки.

Вспоминаю, как несколько лет назад дядя потянул спину, таская бочки с пивом. Я тогда зачитывалась всеми книжками по массажу, какие нашла, и практиковалась на нем. Он говорил, что у меня золотые руки. Сейчас посмотрим, что скажут эти двое.

Поднимаюсь в свою комнату, скидываю сарафан и надеваю короткий шелковый халатик. Он почти ничего не скрывает, но создает иллюзию приличия, которую я сейчас с удовольствием развею.

Спускаюсь и замираю на пороге гостиной. Мой мозг отказывается верить в картинку: посреди роскошной гостиной с панорамными окнами стоят два профессиональных массажных стола. Рядом — тележка с маслами, полотенцами и всякими штуками, от которых пахнет сандалом и бергамотом.

— Вы что, целый спа-салон сюда привезли? — усмехаюсь.

— Мы ценим комфорт, — сухо парирует Герман, снимая домашнюю черную футболку. Дыхание перехватывает. Его тело… Боже! Широкие плечи, рельефный пресс, идущий стрелками вниз, к тому самому месту…

Макар, не церемонясь, стягивает с себя майку, и я вижу его торс во всей красе. Мощный, покрытый татуировками, рассказывающими истории, которые мне пока неведомы. Он ложится на стол, на живот, и его спина кажется высеченной из гранита.

— Ну что, доктор, приступай, — рычит, и в его голосе слышится вызов.

Медленно развязываю пояс халата. Шелк с тихим шорохом спадает на пол. Я остаюсь в черном кружевном белье, чувствуя на своей коже тяжелый, изучающий взгляд Германа и жгучий, почти животный — Макара. Но сегодня их взгляды не имеют надо мной власти. Власть сегодня у меня.

Решаю начать с Германа.

Подхожу к нему, наливаю на ладони теплое масло с запахом сандала. Холодными пальцами касаюсь его спины.

Герман едва заметно вздрагивает. Прекрасно.

Веду себя как ученый, изучающий интересный случай. Руками скольжу по его мышцам, читая их, как карту. Применяю контрасты: ледяные кончики пальцев вдоль позвоночника, сменяющиеся горячим глубоким давлением ребер ладоней на напряженные плечи. Его кожа отвечает мурашками. Дыхание, сначала ровное, начинает сбиваться.

Я знаю анатомию лучше, чем он предполагает. Основанием ладони рисую круги на его крестце.

Чувствую, как под моими пальцами рождается ответная волна желания, чисто физиологическая, неконтролируемая. Скольжу руками по внутренней стороне его бедер. Кожа там невероятно тонкая и чувствительная.

— Здесь нужно снять зажимы, — говорю спокойно, как настоящий терапевт. — Для улучшения кровообращения.

Герман издает нечто среднее между вздохом и стоном. Я не дразню, а исследую. И вижу, как его самоконтроль дает трещину.

— Перевернись, — приказываю мягко.

Герман поворачивается на спину. И вот он, результат моего труда. Напряженная эрекция, гордо вздымающаяся под тонким полотенцем.

Его серо-голубые глаза, обычно ледяные, пылают сдержанным огнем. Встречаю его взгляд без улыбки, лишь с легким любопытством.

Зафиксировано. Объект реагирует.

— Теперь твоя очередь, Макар, — говорю, переходя ко второму столу.

С Макаром я меняю тактику. Если Герман получал «научный» подход, то Макар становится объектом чувственного исследования.

Мои руки на его