Порочные бандиты для булочки - Бетти Алая

Город внизу, как россыпь драгоценностей. А в отражении в стекле — наш с ним немой портрет.

Я ловлю взгляд мужчины в этом отражении. Герман уже на крючке. Смотрит пристально, изучающе.

Я не отвожу глаз. Позволяю ему видеть, что я знаю. Знаю, что он смотрит. И о чем он думает.

И потом, медленно-медленно, я поворачиваюсь. И дарю ему улыбку. Нежную, почти невинную, но полную обещания. Улыбку, которая говорит без слов: «Я понимаю твои чувства. И они мне нравятся».

Я стираю границы. Я не пленница, а соучастница.

Лицо Германа в этот миг преображается. На секунду с него спадает холодность, расчет, маска превосходства. Остается лишь чистое, шокированное осознание. Осознание того, что мы сейчас на одной волне.

У меня кружится голова от собственной наглости и власти. Я вскрыла его. Заглянула за его броню, и он мне это позволил. Сердце быстро колотится, ноги ватные.

Но я держу взгляд. Этот момент интимнее любого прикосновения в душе. Мы связаны этим молчаливым знанием.

Вижу, как его зрачки расширяются. Как Герман непроизвольно переводит дыхание. Он возбужден. Не столько физически, сколько психологически.

И я тоже. От страха, риска, этой невероятной близости с опасностью кружится голова.

Внезапно пищит будильник. Время вышло.

Герман полностью разворачивается в кресле. И я вижу неоспоримое свидетельство своей победы, упирающееся в ткань его идеальных брюк. Но бандит лишь улыбается. Хищно, с нескрываемым одобрением.

Он медленно встает. Высокий, мощный, неумолимый. Серо-голубые глаза горят адским огнем. Герман подходит ко мне, заставляя отступить к окну, и прижимает меня к холодному стеклу спиной. Его огонь обжигает сквозь тонкий кашемир.

— Умница, — тихо произносит, и его дыхание опаляет кожу. Он наклоняется, и его губы касаются моих.

Глава 18

Герман

Тишина в кабинете почти звенит, наполненная мерным тиканьем часов на стене. Я сижу за столом, делая вид, что изучаю отчет, но каждая клетка моего тела сфокусирована на Нине.

Девушка стоит у панорамного окна, залитая холодным светом луны, превращающим ее волосы в расплавленное серебро. Спиной ко мне. Дерзко. Вызывающе.

И я смотрю. Позволяю себе это. Позволяю своему взгляду скользить по изгибу ее шеи, по контуру плеч под тонкой тканью топа.

Это моя территория, мое право — наблюдать за тем, что принадлежит мне. Так я думаю.

Пока не ловлю ее взгляд в отражении.

Нина уже смотрит на меня.

Это не случайный взгляд. Она смотрит пристально, уверенно, словно ждала этого момента. Ее глаза в темнеющем стекле горят холодным огнем. И в них нет ни страха, ни вызова. Есть… знание.

Мое сердце, привыкшее к ровному, контролируемому ритму, делает один тяжелый гулкий удар о ребра. Воздух перестает поступать в легкие.

Нина видит, как я за ней наблюдаю. И не просто видит, она словно разрешает это. Более того, она участвует. Этот взгляд в отражении стирает все границы. Мы внезапно оказываемся по одну сторону стекла, в одном пространстве молчаливого обоюдного изучения.

И тогда она поворачивается. Медленно, с роковой грацией, что сводит меня с ума. Малышка разворачивается и смотрит на меня прямо. В упор.

А потом улыбается.

И это не насмешка, а мягкая, едва тронувшая алые сочные губы улыбка понимания.

Сочувствия? Нет. Соучастия. Нина смотрит на меня, и эта улыбка говорит громче любых слов: «Я знаю. Знаю, что ты чувствуешь. Я тебя понимаю».

Внутри у меня все обрывается. Рушится.

Холодная ярость испаряется, оставляя после себя лишь оголенные нервы и мягкую незнакомую нежность. По телу пробегает волна жара.

Я чувствую, как кровь отливает от лица и приливает вниз, наполняя меня тяжелым, болезненно-сладким возбуждением. Это не ярость. Это капитуляция.

Мыслей нет. Есть только потребность. Не взять, а прикоснуться. Не подчинить, а попросить.

Стул с тихим скрежетом отъезжает назад. Не отдаю себе отчета в том, что творю. Приближаюсь к Нине.

Вижу, как глаза булочки слегка расширяются, но она не отшатывается. Не бежит. Нина принимает мое приближение, как приняла мой взгляд.

Останавливаюсь в сантиметре от нее, чувствуя исходящее от манящего тела тепло, вдыхая сладкий ванильный запах. Нина запрокидывает голову, чтобы смотреть мне в глаза, и ее губы все еще хранят следы той улыбки, что обезоружила меня.

— Нина… — шепчу хрипло.

Поднимаю руку и касаюсь подбородка нашей невероятной пленницы. Слегка приподнимаю. Нина не сопротивляется.

Мягко зарываюсь пальцами в ее густые волосы. Без грубости, погружаясь в шелковистую прохладу. Малышка вздрагивает, но не отстраняется.

И я опускаюсь к ее губам. Не агрессивно, а умоляюще.

Мои губы касаются ее с такой осторожностью, словно я боюсь разбить хрустальную иллюзию.

Прикосновение легкое, почти невесомое, дрожащее и неуверенное. Я не требую. Я пробую Нину на вкус. Сладкий, как запретный плод, и невинный, как утренняя роса.

Замираю в этом касании. Весь мир сужается до точки соприкосновения наших губ, до ее тихого прерывистого выдоха, который обжигает мою кожу.

И вот тогда Нина сдается.

Ее тело обмякает, полностью доверяясь моим рукам. Тихий сдавленный стон, похожий на всхлип, срывается с полных губ и тонет в нашем поцелуе.

Ее губы под моими оживают, начинают отвечать. Робко, несмело, но без тени сомнения. Нина отпускает складки моей рубашки и поднимается выше, обвивая руками мою шею, прижимаясь ко мне так близко, что я чувствую биение ее сердца в такт моему.

В этом поцелуе нет победителя и побежденного. Есть только мы. Две крепости, сложившие оружие перед одним лишь взглядом. И в этой капитуляции настоящая, оглушительная победа.

Воздух гудит от нашего поцелуя-исповеди.

Но реальность неумолима.

Медленно, с усилием, словно отрывая часть себя, я отстраняюсь. Всего на пару сантиметров. Чтобы увидеть ее.

Блядь…

Вид, который открывается мне, вышибает остатки воздуха из легких.

Губы малышки влажные, припухшие от моего поцелуя, ярко-алые на фоне бледной кожи. Щеки пылают румянцем, сметающим всю ее дерзкую маску.

Огромные глаза затуманены, полные уязвимости и беззащитности. В них нет ни капли насмешки или расчета. Только чистое, неподдельное потрясение от того, что только что произошло. От того, что она позволила. От того, что я не стал ломать.

Грудь Нины тяжело вздымается в такт моему собственному неровному дыханию. Под топом четко проступают очертания напряженных сосков. Она вся сейчас — сплошное трепещущее подтверждение ее возбуждения.

И мне это нравится. Сука, как же мне это нравится! Не как триумф победителя, а как… откровение. Я вижу ее настоящую. Не дерзкую пленницу или строптивую булочку, а женщину,