Коллекционер - Стаси и Элен Твенти

с умеренно тяжелой работой (он уже научился делать это, не выглядя смешно), а затем продолжал свою мрачную сказку о бессмертной страсти. Он видел, как под его словами тает ее упрямая броня, как в ее глазах зажигается тот самый опасный огонек. Она влюблялась не в него, конюха. Она влюблялась в иллюзию, которую он ей дарил.

И вот однажды вечером, когда он сделал вид, что уходит, ее пальцы дрогнули и схватили его за запястье.

— Хочешь посмотреть, откуда звезды видны лучше всего? — ее голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Она провела его по скрипящим ступеням на чердак мельницы. Воздух здесь был густым и сладким от пыли и старого зерна. Лунный свет пробивался сквозь щели в досках, освещая витавшие в воздухе частички мучной пыли. Звезды сверкали в этих узких прорезях, как алмазы на черном бархате.

Едва дверь захлопнулась, Алекс почувствовал, как дрожит ее рука. Вся ее показная сила испарилась, оставив лишь робость.

«Сломалась», — констатировал он про себя.

Он медленно, давая ей возможность отступить, прижал ее ладонь к своей груди.

— Слышишь? — прошептал он. — Мое сердце бьется так же громко, как твой жернов в работе. Но сейчас оно стучит не от силы, а от чего-то другого.

Она не отнимала руку, ее глаза были огромными и темными в полумраке.

— Алекс… я… я не знаю…

— И не надо, — он наклонился и коснулся ее губ. Легко, едва заметно, словно пробуя на вкус ее неуверенность. Он отыгрывал «монстра», который борется с собой. — Позволь мне показать.

Ее ответный поцелуй был несмелым. Но когда его руки скользнули под ее одежду, она издала тихий стон. Его ладони жадно нашли ее пышные груди, тяжелые и налитые, едва умещающиеся в руках. Большие тугие соски уже затвердели от его прикосновения. Он сжал их, и она вцепилась пальцами в его рубаху.

Он был мастером, соскучившимся по холсту. И теперь, с безжалостным терпением охотника, он принялся раскрывать ее. Его губы не спеша исследовали каждую новую территорию — изгиб шеи, впадину ключицы. Он с наслаждением погрузил лицо в ее грудь, вдыхая ее запах, кусая и лаская ее чувственные формы, заставляя ее стонать все громче.

Он опустился на колени, его руки скользнули вниз, сжав ее полные ягодицы.

— Ничего не бойся, — шептал он, опускаясь на колени перед ней, когда она стояла, прислонившись к балке, вся дрожа. — Я научу тебя тому, о чем твои звезды только шепчут.

Его язык нашел туго свернувшийся бутон между ее ног, и она вскрикнула, пытаясь отстраниться, но он удержал ее, мягко, но неумолимо. Ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. Ее стоны стали громче, увереннее, превращаясь в мольбы.

Он поднялся и вошел в нее, влажно и медленно, заполняя до краев. Она замерла, глаза распахнулись от шока и зарождающегося наслаждения. Он не спешил, позволяя ей привыкнуть, чувствуя, как мышечное волокно в ее теле сжимается вокруг него.

— Вот так, Ольга, — его голос был хриплым от натуги. — Ты не из тех, кого нужно беречь. Ты из тех, кого нужно разжигать.

И он начал двигаться. Сначала плавно, выверенно, шлепая ее по ее роскошной плоти, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. А затем все быстрее и жестче, сбрасывая последние покровы цивилизации. Он был темной страстью из своей сказки. Скрип старых балок и ее приглушенные крики сливались в одну дикую симфонию.

Он переворачивал ее, ставил на колени, прижимал к груде мешков, и его руки то и дело находили ее пышные бедра и ягодицы, сжимая, шлепая, вдавливая ее в себя. Она жадно принимала его, ее робость сгорела в горниле плоти, оставив лишь чистое, животное желание.

Когда финальная волна накрыла их, он, рыча, вонзился в нее в последний раз, ощущая, как ее тело бьется в конвульсиях у него на пути. Они рухнули на мешковину, тяжело дыша, их тела слиплись от пота.

Она лежала, прижавшись к нему, ее дыхание выравнивалось. Она смотрела на него так, словно он и правда был тем самым бессмертным, подарившим ей вечность.

Он гладил ее по волосам, глядя поверх ее головы на звезды в щелях крыши.

«Экспонат „Дочь мельника“, — зафиксировал он в уме пополнение своей коллекции. — Особо ценный экземпляр с выдающимися формами».

Глава 20

Страсть в стоге сена

Ольга была сладким бунтарским побегом, но Алекс, как истинный гурман, жаждал нового запретного вкуса. Аня и Ольга были разминкой, легкими целями. Теперь, когда его эго было накормлено, а тело — в тепле, вернулась его главная движущая сила. Скука. Ему нужен был вызов.

Его взгляд упал на Марину, молодую жену старосты. Лет двадцати, с томными скучающими глазами и губами, которые, казалось, были созданы не для приказов служанкам, а для шепота на ушко в темноте. Она была идеальной добычей — красивой, доступной только в теории и смертельно опасной. Это был не просто очередной экспонат. Это был джекпот. Взять ее — значило мысленно трахнуть самого старосту, а заодно и всю эту деревню.

Их первый разговор состоялся у колодца. Алекс намеренно проходил мимо, когда она туда приходила.

— Доброго дня, — сказал он, слегка наклоняя голову, с видом, полным почтительности, но взгляд его скользнул по ее фигуре с такой быстрой обжигающей оценкой, что она почувствовала это кожей.

— День, — сухо кивнула она, отворачиваясь, но щеки ее покрылись легким румянцем.

«Клюнула», — отметил он.

— Жара сегодня, — продолжил он, не уходя. Он встал так, чтобы она не могла уйти, не толкнув его. — Даже стога, кажется, томятся от скуки. Ищут тени.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнул интерес, приправленный страхом.

— Ты очень свободен в своих наблюдениях, конюх.

— А вы слишком наблюдательны, чтобы не замечать того, что происходит у вас под носом, — парировал он. — Например, как некоторые вещи только кажутся принадлежащими кому-то, а на самом деле просто ждут, чтобы их… оценили по достоинству.

Он повернулся и ушел, оставив ее с томительным беспокойством внутри.

На следующий день он «случайно» оказался рядом с амбаром, когда она выходила. В его руке была примятая полевая ромашка. Он молча протянул ей цветок. Не с улыбкой поклонника, а с серьезным, почти деловым видом.

— Вы обронили, — сказал он. — Такая хрупкая вещь не должна валяться под ногами.

Марина колебалась, оглядываясь по сторонам, потом быстрым движением взяла цветок и сунула его в складки платья.

— Глупости, — прошептала она, но не ушла.

— Самые интересные вещи в жизни всегда глупы, — ответил он. — И самые волнующие. Сегодня.