Коллекционер - Стаси и Элен Твенти

Он не стал ждать ответа. Риск был его наркотиком, а ее страх — лучшим афродизиаком.

Когда солнце скрылось, окрасив небо в багровые тона, он уже ждал в укромном стоге, проделав в нем лабиринт из сена. Сердце билось ровно и громко. Он не боялся. Он наслаждался предвкушением.

Ветер донес до него осторожный шорох. Он выглянул. Марина, закутанная в темный платок, кралась вдоль стены амбара, ее глаза блестели в сумерках как у затравленной лани. Она пришла.

Едва она юркнула в его убежище, он прижал ее к стене из сена, ладонь легла на ее рот, заглушая первый испуганный вздох.

— Тссс, — его губы коснулись ее уха, и он почувствовал, как вся она задрожала. — Ни слова. Только шепот. Только дыхание.

Он не целовал ее. Сначала. Его пальцы развязали шнуровку ее платья с хищной ловкостью. Его рука скользнула внутрь, найдя напряженный, горячий сосок. Она застонала ему в ладонь, ее тело выгнулось, пытаясь одновременно и приблизиться, и отстраниться.

— Боюсь, — выдохнула она, когда он убрал руку ото рта.

— Я знаю, — его голос был низким и властным. — И поэтому тебе это нужно. Потому что он никогда не заставит тебя так бояться. И никогда не заставит так чувствовать.

Он наконец поцеловал ее — жестко, требовательно, заставляя забыть обо всем. Это был поцелуй-наказание за ее скучную жизнь. Ее ответ был яростным, отчаянным. Она рвала на нем одежду, ее ногти впивались в его плечи. Каждый шорох снаружи, каждый отдаленный лай собаки заставлял их замирать на секунду, а затем с новой силой бросаться друг в друга.

Он положил ее на сено, и оно шептало под ними, храня их секрет. Ее ноги сами обвились вокруг его талии. Он вошел в нее резко, одним движением, и она вскрикнула, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Это была не просто близость. Это был акт мятежа, обоюдное преступление, смазкой для которого служил страх.

Он двигался в ней с медленной, неумолимой силой, каждым толчком заставляя ее забывать о муже, о деревне, о последствиях. Ее стоны были тихими, сдавленными, но от этого еще более пронзительными.

— Вот так, — шептал он ей в губы, чувствуя, как ее тело начинает содрогаться в надвигающемся оргазме. — Думай о том, что он сейчас делает. В своем теплом доме. И о том, что делаешь ты. Здесь. В грязи. Со мной.

Ее пик был беззвучным криком, судорогой, которая сковала все ее тело. Он, наблюдая за ее потерянным, испуганно-блаженным лицом, позволил себе сорваться следом, с тихим рыком, из последних сил удерживаясь от громкого крика.

Они лежали, тяжело дыша, прислушиваясь к ночи. Пыль сена щекотала ноздри. Алекс поднялся на локоть, глядя на нее в темноте. Его рука медленно, почти нежно, провела по ее мокрому от пота виску. Она вздрогнула от этого прикосновения, как от удара. Она быстро оделась и исчезла в темноте так же бесшумно, как и появилась. Алекс остался лежать в стоге, принюхиваясь к смешанному запаху сена, секса и страха.

«Экспонат „Жена старосты“, — подумал он. — Риск — максимальный. Вкус — бесподобный».

Охота продолжалась.

Глава 21

Адреналин за занавеской

Страсть к жене старосты была адреналином, острым и пряным. Но Алекс, как запойный игрок, постоянно повышал ставки. Ольга и Марина были вызовом. Ему стало скучно. Ему нужен был не просто вызов, ему нужна была невозможность.

И он нашел его в лице Киры, юной травницы, дочери лесника. Ей едва ли исполнилось восемнадцать. Она была тонкой, как тростник, с большими, доверчивыми глазами цвета лесной омути и руками, пахнущими мятой и чабрецом. Она была чистой. Неиспорченной. Недоступной не из-за статуса (как Марина), а из-за своей природы. Она была дикой пугливой ланью. И он хотел ее в свою коллекцию больше, чем кого-либо. Риск был не в том, что ее муж (староста) его побьет. Риск был в том, что ее отец-лесник его убьет и закопает в лесу. Это была та доза, которую он искал.

Соблазнить ее оказалось делом нехитрым. Он применил самый гнусный и самый действенный скрипт из своего арсенала. Он притворился раненым. Он «случайно» упал в овраг недалеко от их дома, пришел к ним, хромая и жалуясь на боль в боку. И позволил ей, с ее серьезным, сосредоточенным личиком, накладывать ему компрессы из целебных трав.

Он лежал на лавке, изображая страдание, и говорил с ней тихо, восхищался ее знаниями, называл ее «лесной феей». Он был беспомощен. Он был в ее власти. Для девушки, чей мир ограничивался лесом, огородом и родительским домом, он был загадочным принцем из далеких земель, чью жизнь она спасала. Она влюбилась в него — предсказуемо.

И вот настала ночь, когда он, затаив дыхание, приник к ставне ее окна. Легкий стук — условный знак. Через мгновение ставня беззвучно приоткрылась.

Горница тонула во мраке, нарушаемом лишь тусклым светом лампады перед иконой в углу. Воздух был спертым, пахло сушеными грибами, луком и сном. И храпом. Могучим, раскатистым, как гром среди ясного неба, храпом ее отца-лесника. Он спал за занавеской, в двух шагах от них. Алекс знал, что у изголовья кровати лесника всегда висит топор.

Алекс, как тень, проскользнул внутрь. Его пальцы нашли в темноте ее дрожащую руку. Она провела его за занавеску, к своей постели — узкой деревянной койке, застеленной грубым полотном.

Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь. Храп был настолько громким, что Алекс почти физически ощущал его вибрации. Казалось, сам воздух дрожал от этого звука. Малейший шорох, шелест соломки в тюфяке, скрип половицы под босой ногой — и все.

Он привлек ее к себе. Она была ледяной от страха. Ее губы, когда он нашел их в темноте, не отвечали, они были сжаты в тонкую, испуганную ниточку.

— Они спят, — выдохнул Алекс прямо в ее ухо, и его шепот был тише падающей пылинки. — Ты слышишь? Они не проснутся. Я с тобой.

Он медленно, с чудовищной осторожностью, стал опускать ее на кровать. Дерево издало едва слышный скрип. Они замерли. Храп на секунду прервался, послышалось сонное кряхтение, бормотание «…ироды, опять…», и… снова ровный, громовой раскат.

Сердце Алекса колотилось где-то в горле. Это был не страх, а нечто большее — пьянящий, головокружительный восторг от игры со смертью.

Он касался ее так, будто она была хрустальной. Его пальцы скользили по ее не до конца сформированной груди, едва касаясь сосков, и он