Школа. Никому не говори. Том 3 - Руфия Липа

температуривший Сэро, кашляя и шмыгая носом, радовался, что всё закончилось благополучно, и у Имира, не переваривавшего на дух женские ужимки да приставания, хватило терпения и воли не придушить ненароком ни одну из бальзаковских кокеток.

От заигрываний да провокаций в зажиточных домах повеса и сам крепко уставал да выматывался. Выдержка, такт, осторожность и увиливания стоили ему немалых сил и внутренних ресурсов. Позволяли кокетничать и покупательницы попроще, приходя в палатки. Но на рынке поведение дам оказывалось куда скромнее. Публичное место давало меньше шанса развернуться для флирта, а Сэро легче отбивал нападения, не теряя при этом клиенток.

Краем глаза он словил, что близнец к нему обращается.

– Что? – переспросил повеса, приподняв левый наушник.

– Спокойной ночи, говорю. Я спать, – устало повторил брат, повернулся лицом к стене и укрылся одеялом с головой.

– Спокойной ночи, – тихо ответил Сэро и выключил ночник, решив послушать музыку в темноте. «Если малой сегодня опять прибежит под бочок, я завтра в школу с кровати не смогу подняться просто физически», – задумался он под пение Юры Шевчука.

Ярош несколько дней крайне плохо спал; просыпаясь посреди ночи, он постоянно спускался вниз, в комнату к братьям, и залезал под одеяло погреться то к одному старшему, то к другому. Ворочался, лепетал полушёпотом на своём детском, не давая парням выспаться. Бессонные ночи вкупе с насыщенными трудоднями прошедших каникул подарили школьникам титаническую усталость.

«Ничего, завтра школа – пять дней я смогу отоспаться до следующих выходных. Английского пока, наверно, ещё не будет. Можно попросить ключи от заброшенной раздевалки у Валерия Леонидовича и там подрыхнуть. Будь моя воля – вообще в десятый класс бы не пошёл! – Сэро поморщился, вспомнив, как предки настояли прошедшим летом, чтобы он получил полное среднее образование вместе с братом. – Руслане слова не сказали, когда она заявила, что после девятого пойдёт учиться на повара-кондитера, а меня толком слушать не стали! Только покивали, но прогнули-то свою линию! «Дочка знает, кем хочет быть, а ты – нет». Тьфу! Будто я сейчас вкурил, на каком поприще жажду трудиться. Да и навряд ли к концу одиннадцатого созрею».

Повеса откровенно не понимал, какого чёрта делает в школе. Грызть гранит науки ему не нравилось, хотя перебиваться с троек на четвёрки не составляло никакого труда. Парня тяготило семейное гнездо – хотелось свободы, которая станет для него законной только в восемнадцать лет. Юноша чувствовал веяния новой эпохи в истории своей страны и жаждал в неё влиться, а не стоять на месте, выжидая, когда волна перемен пронесётся мимо.

Именно упёртый Сэро надоумил мать, опытную швею с многолетним стажем, организовать место на рынке и начать торговать. После переезда на Кубань женщина с горем пополам перебивалась редкими заказами. Торговля принесла в семью первые нормальные деньги. Отцу на ж/д платили с задержками да перебоями, и всем Ибрагимовым от мала до велика приходилось часто да густо затягивать потуже пояса. Также Сэро выяснил, что одежду выгоднее закупать в Турции, чем каждый раз ждать подвоха с поставками от местных. Было дело, когда по заранее оплаченной договорённости из Иваново приехал грузовик не постельного белья, а мужских семейных трусов.

«Еле эти парашюты распродали! – фыркнул в темноте подросток. – Если б мама меня почаще слушала! Каких трудов стоило уговорить её расшириться! Поделить вещи по возрасту на несколько палаток! Уже пора снять помещения в аренду да открыть магазины с ценником повыше. Посадить симпатичных девочек-консультантов, чтобы тёлки при деньгах топали туда, а не требовали моего присутствия в своих грёбаных хоромах! К Илье родные прислушиваются – и результат налицо. Десятую часть рынка в своём городке захватили! Но мама всё боится, осторожничает, меня оберегает вместе с Имиром: «Учиться надо, учиться». Зачем?! Сам разберусь, надо мне учиться или нет. Чего вообще хочу. Сейчас мне нужны только мани-мани».

Никто в доме Ибрагимовых не любил деньги так, как их любил Сэро.

«Бабки – это пресловутая вольница! Когда не думаешь, чем кормить свой выводок, что обуть-одеть, потому что в кармане пресс шелестит. Мои даже не замечают, что я давным-давно не прошу на расходы. Если б дадо прознал, откуда у меня на лапах капуста, лапы бы точно оторвал! – повеса тихонечко усмехнулся, вспомнив, как в прошлом году Алмаз нашёл его заначку под навесом клетки для перепелок. – Да-а-а, он тогда знатно удивился! Свёрток был нехиленький! Спасибо Русланке. Сообразила, прикрыла, сбрехав, что копит на косметику. А то бы мне мало не показалось! Ей прокатывает и прощается всё. Хотя она знала, на что шла: в накладе я её за впрягу не оставил. Всю найденную котлету в знак благодарности отвесил. Урок хороший был: зелень в одном месте нехрен хранить. Блин, я вечно умудряюсь слиться! Как же брательник ухитряется не попадать под палево?!»

Школьник повернул голову в сторону соседней кровати. Тусклый лунный свет из окна вычертил профиль крепко спавшего близнеца. «Жаль, у меня нет твоей хитрожопости, Имир! Ты всегда в тени. Воспитанный отличник примерного поведения. Нет, ну нафиг! Я бы сковырнулся! Всё-таки у тебя натура такая: хладнокровный удав – как говаривал тренер», – Сэро поднял глаза на силуэты наградных кубков, что стояли на полке над кроватью брата.

«Именно тебе пророчили большое спортивное будущее. Редкий талант, природные данные, первые места на соревнованиях. Типа сдержан по природе, умеешь оставаться спокойным, сохранять рассудок в бою. В спаррингах ты всегда побеждал. Про меня же говорили отцу, что подводит взрывной, вспыльчивый нрав и неумение контролировать эмоции. Что было, то не вернёшь. Та ситуация всё перечеркнула, и дорога в большой спорт для нас обоих насовсем закрылась. Чёртова Вероника! Леший бы побрал мою глупость!»

Неприятные эмоции нахлынули вновь, испортив настроение. Сэро разозлился, сбросил наушники и выключил плеер. Музыка больше не успокаивала и успокоить не могла.

Повеса не раз слышал, как мама в разговоре со знакомыми за хладнокровие и сдержанность в шутку называла Имира «железным дровосеком». Сэро за свои шестнадцать лет видел отличника плачущим только дважды: в раннем детстве и в ожоговом отделении центральной городской больницы Новосибирска. И оба раза Имир плакал бесшумно – только слезы катились по расстроенному лицу из покрасневших глаз.

Первые слёзы брата запомнились ему очень хорошо. Он запамятовал черты лица новенькой воспитательницы, что как исступлённая орала на его ровесницу, которую заставила несколько часов просидеть на ночном горшке из-за мучительных колик. В памяти всплывала лишь размытая злобная, озверевшая, почти обезьянья гримаса, обращённая к нему пятилетнему, едва он попросил тётю отпустить заплаканную девчонку. Следом за словами: «Ах ты ж выродок!» – прилетела