Стирая грани - Хлоя Уолш

Но я чувствовал.

Мама рассказала мне все: как Маккензи держали в борделе в Мексике и продавали каждому встречному.

Они держали бедных девочек в клетках. В чертовых клетках, как собак.

Я бы предпочел всего этого не знать, но мама решила, что я должен понимать, через что прошла Маккензи, чтобы в нужный момент суметь поддержать ее.

Мама также сказала, что ее врач беспокоится: Маккензи справляется хуже других девочек. Она была младше большинства жертв, и доктор считал, что в силу своих пятнадцати лет она могла быть более восприимчивой к тем методам психологической промывки мозгов, которые эти ублюдки на ней применяли…

На днях я услышал, как Митч плакал в трубку, разговаривая со своим братом из Тампы. Он говорил Сэму, что когда полиция нашла Маккензи, на ее шее был ошейник с поводком, и в тот момент ее… насиловали трое мужчин.

Господи, только при одной мысли об этом меня неистово мутило.

Кем она станет теперь?

У них было три года, чтобы переделать ее — сломать разум, разрушить ощущение реальности.

Я помогу ей исцелиться, — поклялся я себе.

Тогда я не смог ее защитить. Но теперь смогу. Я сделаю все, чтобы собрать прежнюю Кензи по осколкам моего и ее сердца. Я буду рядом — как друг. Да, точно. Просто друг. Нужно помнить об этом.

Сняв футболку через голову, я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и обернулся.

В ту же секунду мои глаза встретились с ее, все внутри оборвалось — и я осознал, что меня трахнули еще в самом начале моего «пути».

Маккензи

6 февраля 2006

— Чей мотоцикл стоит у нас во дворе?

Это были первые слова, которые я сказала отцу с тех пор, как он забрал меня из больницы.

— Это Кейда, милая, — ответил папа хрипловатым голосом.

Я наблюдала с пассажирского сидения, как костяшки его пальцы побелели и внутри меня что-то дрогнуло. Что-то, чего я не чувствовала уже очень давно.

Волнение…

— Подожди, Кейд здесь? — мой голос звучал глухо, почти мертво. Но впервые за три с лишним года внутри меня просыпалось что-то похожее на жизнь. — Он знает, что я вернулась?

Отец загнал свой неприметный ровер во двор и заглушил двигатель.

— Микки, милая… есть кое-что, о чем я не успел тебе рассказать, — почти шепотом произнес он, глядя прямо перед собой, на дом. Мне стало любопытно, смотрел ли он на дом, потому что нервничал, или потому что больше не мог смотреть на меня. В конце концов, я ведь была шлюхой.

Но папа назвал меня Микки — семейным прозвищем, когда я была ребенком.

— Кейд теперь живет с нами. — наконец сказал папа, но с такой интонацией, будто за что-то извинялся. — Мы с Шэрон… знаешь… в общем, я и Шэрон… мы обручились в позапрошлом году, милая.

— О… ну, что ж, поздравляю с браком. — спокойно сказала я, отстегивая ремень безопасности и вылезая из машины.

Наверное, отец ожидал, что я устрою сцену и закачу истерику. Наверное, так и следовало бы поступить. Но я не могла. Мне было все равно.

Я просто хотела увидеть Кейда.

Это было моим единственным желанием. Оно скреблось и царапалось изнутри.

Мы неторопливо шли по газону к дому. Я заметила, что отец колеблется — обнять меня или нет. Он не стал. И правильно сделал.

Я больше не та маленькая девочка, которая нуждается в защите. Я пережила все то, что запросто могло шокировать бы любого человека. И, кроме того, он не мог вернуться назад и защитить ту малышку, которой я тогда была. Жизнь шла своим чередом и второго шанса не давала. Только привкус горького сожаления служит постоянным напоминанием.

Более того, я не знала, как разговаривать с папой. Я больше не была его дочерью — во всяком случае, не той, которую он помнил до этого. Я была шлюхой хозяина, и никакие консультации или вечные сессии не могли этого изменить.

Входная дверь распахнулась, и меня встретила пара знакомых голубых глаз.

— Маккензи! — всхлипнула мать Кейда, прежде чем броситься ко мне.

Я тут же инстинктивно отступила назад. Я не боялась ее прикосновений. Просто мне не хотелось, чтобы меня трогали, и теперь наконец-то у меня был выбор — свобода воли.

— Здравствуй, Шэрон, — прохрипела я. Мой голос звучал надломленно, и по выражению лица Шэрон я поняла, что она заметила это изменение, потому как брови ее нахмурились от беспокойства. Я также поняла, что она пыталась не думать о том, каким именно образом я испортила голосовые связки. — А где Кейд?

— Ты голодна? — просияла она, игнорируя мой вопрос. — Может хочешь пить?

— Мне бы в душ. — тихо ответила я.

Мне не нужна была еда или чья-либо компания, и сочувствие тоже.

Мне просто нужно было ощущение горячей воды на своей коже.

И Кейд.

Вода была единственным спасением с тех пор, как меня нашли. Я могла стоять под обжигающими струями бесконечно — только тогда внутри становилось тише, а телу легче.

— Поднимайся, Микки, — сказал отец. — Можешь не торопиться — горячей воды хватит.

Я быстро кивнула, прежде чем повернуться к лестнице и подняться наверх. Дойдя до ванной, я почувствовала разливающееся по всему телу облегчение. Я вошла и тут же начала снимать с себя одежду. Она все еще непривычно и странно ощущалась на теле, после проведенных трех лет нагой, почти на постоянной основе.

Стоя обнаженной, я подняла взгляд на зеркало и начала понимать причину всей шумихи вокруг меня.

Я была невысокого роста — сто шестьдесят пять сантиметров босиком, но, несмотря на это, обладала сексуальной привлекательностью.

Так мне обычно говорил хозяин.

Красивое солнышко…

У меня были светлые длинные волосы, вьющиеся ниже груди, и доходя до бедер. Зеленые глаза и розовые пухлые губы. Грудь упругая, а ноги длинные и стройные.

На бедре была татуировка — их метка. Она отличала меня от всех остальных. Штрихкод, показывающий мою ценность. Видимо, я многого стоила.

Веснушки на носу были напоминанием о палящем солнце в гнезде.

Песок под ногтями…

Кровь между ног…

Стряхнув с себя эти воспоминания, я включила воду в душе. Потребовалось несколько минут, чтобы вода нагрелась — как я и помнила.

Когда