Рождество по-эльфийски. Напарники без цензуры - Леси Филеберт

в него всю себя, запомнить вкус его губ, запах его кожи, я пыталась выжечь этот момент в своей памяти навсегда, зная, что это невозможно... Это был поцелуй в бездну, поцелуй в никуда, но мы дышали друг другом, как будто могли этим остановить время. Я чувствовала, как по моим щекам текут слезы, соленые и горькие, рыдания подступали к горлу и грозились вот-вот прорваться наружу.

Лунтьер оторвался от моих губ, прижал лоб к моему лбу, его дыхание было таким же прерывистым, как мое.

— Прощай, моя взрывная ядерность, — прошептал он. — Люблю тебя. И буду любить до последнего своего вздоха.

И прежде чем я успела что-то сказать, схватить его, удержать, он оттолкнул меня назад, в сторону Эльмара, а сам кубарем полетел вниз, в черноту, навстречу булькающему хаосу.

Я пошатнулась, стеклянным взором глядя во вспыхнувший золотом колодец, касаясь своих губ, еще хранящих тепло поцелуя, чувствуя ужасающую, абсолютную пустоту внутри. Всё внутри меня замерло, онемело, превратилось в лед. Не было ни крика, ни слез, только всепоглощающая пустота, в которой не осталось ничего, кроме боли.

Сбоку раздался какой-то отдалённый, приглушённый частью моего мозга крик генерала: «Безумная! Вы хотите умереть?!».

Каменная пыль, посыпавшаяся с потолка... Грохот, обещающий скорое обрушение. Рука Эльмара, схватившая меня за плечо, чтобы оттащить от края колодца, к которому я опять прильнула.

Но всё это было где-то очень далеко... За толстым слоем стекла, которым стал мой мир. Единственное, что было реально — это леденящая пустота в груди и разрывающее её отчаяние.

Я вырвалась из генеральской хватки с силой, которой сама от себя не ожидала.

— Нет! — мой собственный крик оглушил меня, прозвучав дико и надрывно в грохоте рушащегося подземелья. — Я не оставлю его! Я его Страж! Я должна быть со своим Бойцом!

И прежде чем страх успел снова сжать моё горло, я шагнула вперёд, в чёрный зев колодца.

И тоже камнем рухнула в распахнувшую объятья бездну.

Глава 47. Ластик

Ощущение падения было не таким, как я ожидала. Это не было стремительным полётом вниз, это было скорее зависание в странном пространстве, бесконечный полёт сквозь вихрь безумия. Вокруг кружились не просто всполохи магии, это были обрывки реальности, воспоминаний, страхов... Я пролетала сквозь клубящиеся тучи искажённых лиц, сквозь шепот проклятий и эхо собственного голоса. Воздух (если это был воздух) гудел, звенел и пел на тысячи ладов, сводя с ума. Казалось, я падала сквозь саму ткань мироздания, которую Лунтьер сейчас стирал ластиком своей чудовищной магии.

И сквозь этот хаос я чувствовала Лунтьера и тянущуюся нить, которая вела к нему, как магнит, притягивающий меня к эпицентру бури.

Несколько минут спустя бесконечного кружения в водовороте мироздания я увидела Лунтьера, и сердце мое сжалось от страха.

Он парил в центре этого безумия, окружённый сгустками клубящейся тьмы. Его руки были раскинуты, из глаз и из открытого рта лился ослепительный, режущий глаза свет — свет его магии, пожирающей реальность... И словно бы выжигающий изнутри. Выглядело совершенно жутко, но это было не самое страшное.

По его коже от кончиков пальцев вверх по рукам и дальше, словно ядовитые корни, ползли чёрные прожилки, они пульсировали, разрастаясь с каждым мгновением, пожирая его плоть, постепенно подбираясь к сердцу... Откуда-то я знала, так же уверенно, как знаю своё имя: когда чернота достигнет сердца, Лунтьера не станет. Совсем. Навсегда.

— НЕТ! — закричала я, и мой голос потерялся в рёве стихии.

Я вытянула руки, не зная, что делаю, повинуясь лишь инстинкту. Я послала навстречу Лунтьеру всё, что у меня было, всю свою магию, всю свою любовь и боль. Паника охватывала меня с головой, но я понимала, что если уж Лунтьеру суждено погибнуть, то я уйду вместе с ним, но перед этим попытаюсь сделать всё, что могу.

А что я могла? Могла обволакивать своей магией и любовью, могла вкладывать в это всю себя в робкой надежде на то, что это как-то поможет удержать телесность любимого человека в этом мире... Ой, да хоть в каком-то мире — лишь бы удержать!

А еще я могла плакать. Горько так, надрывно. Я не сдерживала слезы, они стекали по щекам и впитывались в Лунтьера — когда я успела дотянуться до него в этой круговерти и обнять? — как вода впитывается в губку. Мои целебные слезы вливались в сердце Лунтьера непрерывным потоком, золотистый свет обволакивал его плотным коконом. Он не шевелился, не слышал меня, вообще никак не реагировал на окружающую обстановку, а я обнимала его только крепче, зажмурившись и молясь всем богам сразу о том, чтобы они увидели, услышали...

Лунтьер вздрогнул и издал резкий судорожный вздох.

— Еля... — голос его был едва слышным шепотом, но я его уловила.

И распахнула глаза, с надеждой глядя на Лунтьера.

Его глаза перестали светиться внутренним магическим светом, черные прожилки на его теле сначала заметно замедлили свой рост, замерли, а потом стали медленно, очень медленно отступать от сердца. К плечам... К предплечьям...

Лунтьер вдохнул полной грудью и обнял меня крепко-крепко, прижимая к себе так, будто я была его кислородом — хотя в каком-то смысле именно так сейчас и обстояли дела...

Я усилила магический поток, чувствуя, как силы стремительно покидают меня. И одновременно с этим на моей левой руке, там, где мерцали огненные кольца эрнилов — символ долга жизни, который Лунтьер когда-то за меня заплатил, — кольца вспыхнули ослепительно ярко... и начали гаснуть. Одно за другим. Одно... Второе... Они таяли огненными искрами, возвращая Лунтьеру ту самую жизнь, что он мне подарил.

Я чувствовала себя отвратительно, от напряжения меня ощутимо потряхивало, попытка сохранить телесность Лунтьера высасывала меня всю до последней капли... Но я не останавливалась и обнимала любимого мужчину, вцепившись так, будто могла силой своего желания вернуть его обратно в реальность.

— Не позволю, — шептала я, прижимаясь к груди Лунтьера, чувствуя, как под щекой бьётся его сердце, уже не окруженное черной паутиной. — Я не позволю тебе исчезнуть... Никогда!

Не помню, как наши губы соприкоснулись. Но навсегда запомню этот поцелуй, эту внутреннюю бурю. Такой, отчаянный, голодный, почти яростный поцелуй двух тонущих, хватающихся друг за друга, как за последнюю соломинку. В этом поцелуе была вся боль мира, вся ярость против несправедливости, вся безумная надежда и непоколебимая уверенность в том, что пока мы вместе — нас не стереть!

Черные прожилки на руках Лунтьера продолжали