Сера - Калли Харт

от одного из них. На вашем месте я бы сказал, что… ну, стоп, погодите, у сатиров же нет обуви. Позвольте проверить тело и мы исчезнем у вас с глаз. То есть из шерсти. То есть…

— Кэррион, перестань говорить.

Кэррион перестал говорить.

Я шагнула вперёд, следя, чтобы капюшон оставался надёжно натянутым. Видимых признаков того, что я не чистокровная фея, было немного, но кожа у меня всё же начинала чуть дымиться под прямыми солнечными лучами. Высокородные почти не покидали Кровавый Двор. Жители Иништара, возможно, не видели таких сотни лет, но мне не хотелось рисковать, чтобы кто-нибудь увидел и сделал выводы.

— Мы не вороны. Нам не нужно ничего ценного. Ну… традиционно ценного. Просто позвольте нам посмотреть тело и мы уйдём с миром.

— Гребаные феи, — прошипел левый сатир.

Оба злобно покосились на нас и бросили тело, которое держали. Оно упало со звоном.

— Делайте что хотите, — сказал Завитые Рога. — Только сбросьте его вниз, когда закончите. Не хотим, чтобы оно преследовало нас из-за того, что вы у него что-то забрали.

У сатиров были странные поверья. К тому же оказалось, что фей они недолюбливают.

Я склонила голову, принимая их условия, и двое быстро скрылись, ловко карабкаясь по каменному склону.

— Такие злые, — пробормотал Кэррион. — Как вообще можно быть такими раздражёнными, когда весь день смотришь на такой вид? Он кивнул на ошеломляющую панораму океана, но я смотрела только на тело стража у своих ног, отказываясь смотреть вдаль. Не могла. Не с тем, что Кингфишер пропал. Ничто в мире не имело права быть прекрасным без него.

Улыбка Кэрриона исчезла, когда мы перевернули тело. И, будто точно зная, о чём я думаю, он сказал:

— Мы найдём его, Саэрис.

А потом резко взвизгнул от возбуждения, вспугнув чаек.

— Боги, Кэррион, ты чуть меня до инфаркта не довёл!

— Не говори ерунду. Твоё сердце даже биться не обязано. И всё равно, разве ты не счастлива? Смотри!

Нам повезло. Очень повезло. Тот предмет, за которым мы мчались вниз в надежде найти его, оказался прямо здесь, всё ещё прикреплённый к поясу стража. Этот набожный ублюдок был достаточно глуп, чтобы носить на бёдрах одну из нелепых чумная сумка Мадры. Но сама Мадра была достаточно высокомерна, чтобы считать себя богом. Чумная сумка была полна пепла жертв, сожжённых в честь Мадры, но в них также были и её волосы.

Мы перевернули обезглавленное тело стража через край скалы, как и договорились. Молча наблюдали, как труп в золотых доспехах летит в воздухе и падает на камни. Были люди, которым полагалась бы молитва богам при погребении, но не ему. Кто бы он ни был, кем бы ни был прежде — он служил монстру, а значит, сам стал монстром.

Мы поднимались обратно по ступеням, отступая от отвесной скалы, когда я заметила фигуру, сидящую в одиночестве у большого мелового валуна, выступающего над обрывом справа. Я сразу его узнала.

Это был Тал.

Я сунула сумку в руку Кэрриона.

— Ты иди без меня, — сказала я ему. — Отнеси это Изабель и Те Лене как можно быстрее. Скажи им, что я скоро вернусь. Есть кое-что, что мне нужно уладить.

Я была неправа.

Он был не один.

Рядом с ним на меловой земле лежало тело. Красное платье разорвано и измазано, светлые волосы рассыпались вокруг головы. Зовена будто спала, но я видела достаточно смертей, чтобы знать этот едва заметный оттенок, который уже полз по ее бледным щёкам. Тал сидел на самом краю утёса, свесив ноги вниз. Он не прикасался к Зовене, хотя наверняка принёс её сюда и уложил. Ветер трепал его серебряные волосы, вспыхивавшие оранжевым и красным, отражая кровавый восход.

Рядом с ним на земле лежал меч. Его руки были покрыты порезами и ссадинами, он рассеянно крутил массивное кольцо на большом пальце, снова, снова и снова, пока слёзы текли по его лицу.

Он не посмотрел на меня, когда я опустилась рядом, тоже свесив ноги с края.

— Судьбы презирают меня, — выдохнул он отрешённо. — Каждый раз, когда я пытаюсь умереть, они лишают меня покоя.

— Что мы делаем, Тал?

Мышцы на его шее вздрогнули, когда он сглотнул. Я всегда видела этого мужчину только в тени, его черты будто вырезаны из монохрома или окрашены зеленоватым светом вечносвета. А теперь утро окрасило его в персиковые, сиреневые, розовые тона, мягкие, словно шёлк. Его словно заново сотворили. Его сердце впервые за столетия гоняло по телу тёплую кровь. На одно мгновение он выглядел таким молодым. Но потом он повернулся ко мне, и в его глазах снова сверкнула древняя печаль.

— Я попросил Фишера отправить меня домой, чтобы умереть там. Но затем мы оказались посреди битвы, окружённые кормящимися, и впервые… — он запнулся на слове, пытаясь удержать рвущийся хриплый всхлип. — Впервые я сражался на правильной стороне. — Он качнул головой, отгоняя новые слёзы, прежде чем они успели скатиться. — Я нашёл этот меч в траве и поднял его. И ринулся прямо к смерти. Я знал, что она заберёт меня. Но каждого монстра, что попадался мне, я убивал. А потом их не осталось, и… я нашёл её в грязи.

Его взгляд снова обратился к восходящему солнцу, размывающему свет над рябью океана. На Зовену он не смотрел.

— Она была ужасным человеком, — сказал он, выдав сухой, треснувший смешок. — Я ловил себя на том, что смеюсь над этим безумием постоянно. Я знаю, что это было безумием, — кивнул он. — Всё это. Представь… — Он прищурился, будто на мгновение увидел то, чего я не могла увидеть. — Представь, что любишь Кингфишера. Представь, что не можешь остановить себя. А теперь представь, что ему плевать на тебя, и он получает удовольствие, причиняя тебе боль при каждом удобном случае. А потом представь, что ты продаёшь душу дьяволу, чтобы последовать за ним в ад. — Я уже не могла понять, он смеётся или плачет. — Добровольно! Хах!

— Тал…

— Она уже была мертва, когда я нашёл её. Высушена до последней капли. — Он громко втянул воздух. — И когда я смотрел на неё, я стоял и ждал, когда обрушится горе, когда оно разорвёт меня на части. И знаешь что? — Он запрокинул голову, закрыл глаза и шумно вздохнул.