Измена. Круиз для одинокой жены - Кира Арден

Я встаю. Маркин поднимается тоже, чтобы проводить меня. У двери я оборачиваюсь.

— Дмитрий Сергеевич, а почему вы… Почему вы в меня поверили? Я же могла всё это выдумать. Могла быть обиженной любовницей, обманутой невестой…

Громов смотрит на меня из-под бровей.

— Елена Александровна, — говорит он спокойно. — Люди, которые действительно пытаются меня обмануть, всегда приходят с красивой историей и без единого документа. А вы привезли двадцать три прошнурованных листа распечаток, заверенных в шесть пятьдесят утра. В моём ремесле это называется «профессиональная подготовка». А ещё есть такая редкая вещь, как совесть, и она видна за версту. Идите.

Я выхожу.

В приёмной я сажусь на минуту в кресло, потому что у меня кружится голова. Секретарша — молодая женщина со спокойным лицом — молча ставит передо мной чашку кофе и тарелку с тёплым бутербродом, как будто знала, что я без завтрака. Я ем этот бутерброд механически, не чувствуя вкуса, и пью кофе такими крошечными глотками, словно боюсь, что если выпью сразу — свалюсь под стол.

В полдесятого я выхожу из особняка на улицу. Дождь закончился. Пречистенка умыта, пахнет мокрыми листьями, где-то за углом какой-то плотник стучит молотком. Я иду до машины, и мой телефон в сумке звонит — один раз, другой, третий, четвёртый.

Я достаю его только у самой дверцы такси.

Двенадцать пропущенных. Восемь — от Артёма. Три — с разных незнакомых номеров. Один — от Виктора Николаевича.

Я нажимаю на Виктора Николаевича.

— Лена! — он почти кричит. — Мне только что позвонил Дмитрий Сергеевич Громов!

— Я знаю, Виктор Николаевич.

Пауза.

— Ты… знаешь? Лена, что ты сделала?

— Я потом всё расскажу. Сейчас, пожалуйста, просто сделайте то, что он попросит. Это всё хорошо. Я еду в бюро. Буду к одиннадцати.

Я вешаю трубку и смотрю на экран. Восемь пропущенных от Артёма. Последний — три минуты назад. И короткое сообщение:

«Лена. Я знаю, где ты была. Мне позвонил Громов. Пожалуйста, дай мне десять минут. Я стою у твоего бюро».

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Открываю.

— На Большую Никитскую, пожалуйста, — говорю водителю такси. — Бюро «Фасад Плюс».

И всё-таки еду.

Глава 14

Когда такси подъезжает к нашему офису, я вижу его сразу. Артём стоит на тротуаре у стеклянных дверей, спиной к зданию, руки в карманах тёмных брюк, пиджак расстёгнут, галстука нет — вид человека, который не спал двое суток и которому теперь всё равно, как он выглядит. Рядом — никого. Ни Дианы, ни водителя, ни охраны. Просто мужчина, который очень давно ждёт.

Увидев меня, он делает шаг вперёд и замирает. Не подбегает, не пытается схватить за руку. Просто стоит и ждёт, пока я подойду.

Я расплачиваюсь с водителем, беру свою папку, выхожу на тротуар. До него — метров семь. Я иду эти семь метров очень медленно.

— Давай поднимемся, — говорю я, не давая ему начать. — У меня в кабинете спокойнее, чем на улице.

Он молча кивает.

Мы поднимаемся на пятый этаж в тишине, в старом, скрипучем лифте с деревянными стеновыми панелями. Я смотрю на наше отражение в зеркале: женщина в бежевом плаще, с папкой под мышкой, с усталым, но ровным лицом; мужчина с серой щетиной, тенями под глазами, опущенными плечами. Мы оба очень немолодые сегодня. Нам обоим нужен отдых, которого не будет ещё долго.

В моём кабинете — пустая чашка на столе, несколько свёрнутых чертежей, запах сухой бумаги. Нина Петровна из приёмной спрашивает, нужен ли чай. Я прошу два кофе. Она приносит, ставит и тихо закрывает за собой дверь.

Артём садится напротив моего стола. Я — за стол. Как будто это обычная рабочая встреча.

Он начинает первым.

— Я не буду извиняться общими словами, Лена. Это дёшево. Я хочу, чтобы ты знала: Громов позвонил мне в восемь тридцать две. Он не кричал. Он сказал три фразы. Первая: «Артём, мы расторгаем договор». Вторая: «Я не буду тебя топить в прокуратуре, хотя мог бы». Третья: «Она пришла ко мне в восемь утра одна, с двадцатью тремя листами. Ты знаешь, что она сделала, пока ты спал?». И повесил трубку.

Я молчу.

— После этого звонка я сделал очень простую вещь, Лена. Я сел в машину и поехал сюда. Не к Вольскому — извиняться и договариваться, не в свою приёмную — собирать команду, не к Диане — ругаться. Сюда. Потому что единственный человек, с которым мне сейчас нужно разговаривать, — это ты. А всё остальное может гореть.

Он делает паузу. Его пальцы на столе сжимаются в кулак, потом расслабляются.

— Я виноват перед тобой по двум причинам, — продолжает он. — Первая — ты её уже знаешь, я вижу по глазам. Я читал копии всех писем Дианы. Я видел, что она пытается пропихнуть в стены ресторана. Я ни разу не вмешался. Я сказал себе: «Лена сильная, Лена опытный архитектор, она отобьётся». Я прикрывался твоей силой, чтобы ничего не делать самому. Это трусость, Лена. Самая пошлая, взрослая, мужская трусость.

Я смотрю на свою чашку. На коричневую плёнку кофе, собравшуюся по стенке. Где-то глубоко внутри у меня что-то звенит — не обида, а долгое, тихое «конечно».

— Вторая причина, — говорит он тише. — Я позволил тебе вчера думать, что главная угроза — Диана-невеста, что шантаж — это её ревность. Я не рассказал тебе, что за этим стоит двадцать два миллиона на подмене материалов. Я снова дал тебе неполную картинку — уже зная, что у тебя в проекте моя безопасность, а у меня в сделке — твоя. И тогда в лифте, если бы я тебя не поцеловал, а просто сказал: «Лена, послушай, там ещё вот что», — ты бы пошла к Громову вчера. А не сегодня в три часа утра, одна, с этой папкой.

— Я бы всё равно пошла в три часа утра одна, — говорю я ровно. — Просто на сутки раньше. Не в этом дело, Артём.

Он медленно поднимает на меня взгляд.

— Тогда в чём?

Я откидываюсь на спинку кресла. Какое-то время собираюсь с мыслями. Потом говорю — не спеша, взвешивая каждое слово, потому что от этих слов сейчас зависит очень многое.

— Артём, я думала о тебе полгода. Сначала на теплоходе — как о человеке, который случайно совпал со мной в самый страшный момент моей жизни. Потом, когда ты появился в бытовке в Сити, — как о знаке судьбы, что-то такое. Потом, когда пришла Диана