Измена. Круиз для одинокой жены - Кира Арден

не преуспели. У меня всё было прошнуровано и заверено. В итоге Вольский получил условный срок, огромный штраф и запрет на занятие руководящих должностей на пять лет. Его холдинг прошёл IPO — но на треть ниже прогнозной оценки, и по слухам, теперь его активно скупает какой-то питерский игрок, с которым у Вольского отношения, мягко говоря, непростые.

Диана уехала в Испанию ещё в октябре. Говорят, открыла там винный бутик в маленьком городке под Валенсией. Я не проверяла.

Артём в итоге потерял примерно восемьдесят процентов старого бизнеса: счета заблокировали, часть активов ушла в зачёт долгов, часть команды перешла под крыло к преемникам Вольского. Но он не обанкротился. Зарегистрировал новую компанию — очень маленькую, восемь человек в штате, небольшой офис в лофте в районе Красного Октября. Назвал её «Белая стрелка» — в честь, по его словам, «того указателя на компасе, который наконец-то нашёл свой север». Первым его контрактом стало социальное жильё в Подмосковье, по которому никто не хотел работать из-за низкой маржи. Он взялся. И через полгода сдал на два месяца раньше срока, в тот самый день, когда суд вынес приговор Вольскому.

Моё бюро не просто выжило — мы выросли. Громов действительно передал нам прямой контракт на ресторан. Год был не самый сладкий: в декабре отвалился наш единственный поставщик противопожарных дверей — банкротство, не оплаченные нам авансом две партии, дыра в графике на полтора месяца. Я ездила в Тулу и в Калугу, торговалась с двумя заводами, в итоге уговорила тульский цех взять нас сверх плана. В январе на промежуточной приёмке Госпожнадзор написал нам три замечания по дымоудалению — мы три недели переделывали узлы, я лично сидела на объекте до полуночи с прорабом и инженером-проектировщиком.

Виктор Николаевич за эти три недели похудел на четыре килограмма. В феврале мы всё-таки сдались, и ресторан «Волжский Бриз на Пресне» открылся. Без единой утечки и без единой пожарной тревоги. Не идеально — но без аварий. Виктор Николаевич на открытии прослезился, назвал меня в речи «совестью бюро», а в следующий понедельник предложил войти в партнёрскую долю и вынести мою фамилию на вывеску. Я согласилась, но с условием: доля пойдёт поровну с двумя другими сотрудниками, которые прошли со мной этот год. Теперь мы — «Фасад Плюс. Павлова, Ким, Гришко». Небольшая горизонтальная команда, без единоличного хозяина.

Сегодня я не просто так пришла на речной вокзал.

Через полтора часа здесь стартует первый рейс сезона — тот же самый круиз, тот же маршрут, та же «Княжна Виктория», только с новым капитаном и заново перекрашенным корпусом. В числе пассажиров — я. Одна. С небольшим чемоданом. На пять дней. По Золотому Кольцу.

— Точно одна? — спрашивает он сзади.

Артём подходит, держа в руках два картонных стаканчика с кофе из вокзального буфета. На нём тот же свитер, в котором он приехал ко мне в первый вечер у Патриарших, и у меня до сих пор от этого свитера что-то теплеет внутри.

— Точно одна, — говорю я, забирая стакан. — У нас с тобой договор.

— Помню. Пять дней в году — моей девушке не звонят и не пишут. Даже если очень хочется.

— Вот именно.

Он улыбается и смотрит на реку. Весенний ветер. Пирс. Чайки.

— Лена, можно я скажу одну вещь.

— Говори.

Он долго молчит. Потом:

— В прошлом мае, когда ты ступила вот на этот трап, ты уезжала от человека, который не видел тебя годами. А в этом — ты уезжаешь от человека, который будет видеть тебя каждый день, когда ты вернёшься. Ты заметила разницу?

Я смотрю на него. У него на висках — первые мелкие седые волоски, которых я раньше не замечала. Я поднимаю руку, провожу по ним кончиками пальцев.

— Заметила.

Он берёт мою ладонь, прижимает к своей щеке на пару секунд. Потом отпускает.

— Иди, — говорит. — А то Виктория отчалит без тебя.

Я киваю. Беру чемодан. И иду по пирсу — как тогда, только теперь я знаю, куда возвращаться.

У самого трапа меня окликает молодая пара с чемоданами. Женщина, ей на вид около тридцати, с усталым бледным лицом и с острой, знакомой мне складкой между бровей.

— Простите, — говорит она, — это «Княжна Виктория», да? Мы впервые…

— Она самая, — улыбаюсь я. — Поднимайтесь, это прекрасный теплоход.

Женщина улыбается тоже — через силу, чуть криво, и я узнаю эту улыбку. Я улыбалась ровно так же ровно год назад. Я знаю, что у неё в сумочке невыключенный телефон, что в этом телефоне, может быть, уже пришло какое-то маленькое страшное сообщение, которое изменит её жизнь. Я знаю, что её первые сутки на этом теплоходе будут самыми тяжёлыми в её жизни. А потом — если ей повезёт — самыми важными.

Я хочу сказать ей что-то. Но потом думаю — а что ей сказать? «Держитесь, всё будет хорошо»? Нет. У всех всё будет по-разному. У кого-то — хорошо, у кого-то — очень трудно, у кого-то — просто никак. Не моё дело соваться в её историю с готовыми ответами.

Поэтому я просто киваю ей — глаза в глаза, без слов, — и ступаю на трап.

Теплоход издаёт знакомый, протяжный, пробирающий до костей гудок. Палуба под ногами вибрирует. Пейзаж за бортом медленно, нехотя, — как и в прошлом году, — начинает сдвигаться с места.

Я стою у перил на корме. Ветер пахнет мокрым деревом, рекой, весной. Где-то далеко, на пирсе, виднеется маленькая фигурка в свитере, которая машет мне рукой. Я тоже машу.

И впервые за всю свою взрослую жизнь я понимаю, что не еду ниоткуда и никуда. Я просто иду по своей собственной реке. На своём собственном теплоходе. С собой — какая я есть: тридцати восьми лет, разведённая, переболевшая, научившаяся спать в одиночестве и не звонить никому в три часа ночи.

Ночью я вышла на ту же самую верхнюю палубу, где год назад Артём впервые коснулся моей щеки. Сейчас здесь никого. Река — черна, небо — усыпано весенними звёздами. Я облокачиваюсь на перила.

— Ну, привет, — говорю я вслух — той женщине, которая стояла здесь год назад. — Я ничего тебе не принесла. Ни сувенира, ни награды. Только хотела сказать тебе спасибо. Ты выжила.

Река внизу глухо рокочет. Теплоход плывет вперёд, туда, где в темноте уже зажигают первые огни Углича.

И я плыву с ним в свое счастливое завтра.