Измена. Круиз для одинокой жены - Кира Арден

Он слушает, не перебивая. Только однажды, когда я произношу название ООО «Стройпрофи», коротко переспрашивает: «Балашиха?» — и я слышу, как на том конце провода кто-то что-то записывает.

Когда я заканчиваю, он молчит пятнадцать секунд. Я считаю их по собственному пульсу.

— Елена Александровна, — говорит он наконец. — У вас есть оригиналы этой переписки? Не пересказы. Оригиналы.

— В моей рабочей почте. Ничего не удалено. Ничего не отредактировано. Все письма прошли через корпоративный сервер бюро, копии автоматически отправляются в архив.

— Очень хорошо. Слушайте. Сейчас пять минут четвёртого. В семь часов ко мне в офис на Пречистенку подъедет мой личный юрист Сергей Антонович Маркин. Вы подъедете к восьми. Мне нужно, чтобы вы привезли всё. Все пять писем, ваши ответы, ваши официальные отказы, все сопутствующие документы. Распечатки заверьте у секретаря вашего бюро, когда она придёт к восьми. Всё, что на серверах — не трогайте, оставьте следователям возможность снять электронные копии. Вы поняли?

— Поняла.

— Теперь второе. С этой минуты и до девяти утра вы никому ничего не рассказываете. Никому, Елена Александровна. Ни вашему начальнику, ни коллегам, ни родственникам, ни Артёму Сергеевичу.

Моё сердце пропускает удар. Он знает.

— Дмитрий Сергеевич, откуда…

— Милая моя, — он усмехается в трубку негромко, без издёвки, — я сорок лет в строительном бизнесе. Я знаю о своём подрядчике больше, чем он знает о самом себе. Я знаю, что он попал в долговой капкан к Вольскому ещё полтора года назад. Я знаю, что на этом объекте мы с ним были в одной лодке, хоть он об этом, кажется, не догадывался. И я знаю, что он о вас думает. Но об этом — потом. Сейчас сосредоточьтесь. Ни слова. До девяти утра.

— Хорошо.

— Теперь третье. Вольский начнёт давить сегодня с утра. Он не дурак, ему уже доложили, что его дочь вчера устроила цирк на стройке. Он попытается вас сломать до того, как вы что-либо успеете. Если он позвонит — вы не отвечаете. Если подойдут люди — вы не разговариваете. Если Артём Сергеевич позвонит — вы тоже не отвечаете до девяти. Повторите.

— Не отвечаю никому до девяти утра.

— Умница. До встречи.

Он отключается.

Я сижу на своей тёмной кухне с телефоном в руке и впервые за шесть месяцев — впервые с той майской пятницы, когда Катя швырнула мне на стол конверт с круизом, — чувствую, как у меня выравнивается дыхание.

Я думала, что не справлюсь без Артёма. Что мир сломали, а меня — забыли собрать.

Оказывается, я собралась сама. Пока никто не смотрел.

Я встаю из-за стола, иду в ванную и открываю холодную воду. Умываюсь. Смотрю в зеркало — и на меня смотрит женщина тридцати пяти лет, с тенями под глазами, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу, — и с чем-то в глубине взгляда, чего я у себя раньше не видела. Какой-то жёсткой, отрешённой ясностью.

В шесть утра мой телефон начинает вибрировать. Первый звонок — с незнакомого номера. Я сбрасываю. Второй — тот же номер. Сбрасываю. Третий — снова он же, но настойчивее. Сбрасываю и блокирую.

В шесть двадцать приходит сообщение. С номера Артёма.

«Лена, ответь. Диана пошла вразнос. Я не могу с тобой связаться, и это сводит меня с ума. Мне нужно с тобой поговорить до того, как ты что-то сделаешь».

Я смотрю на это сообщение, и внутри тянется тонкая, саднящая струна. Он жив. Он переживает. Он, как и обещал Громов, боится, что я что-то сделаю раньше, чем он успеет меня «защитить».

Он всё ещё думает, что я нуждаюсь в защите.

Я кладу телефон экраном вниз на кухонный стол и иду одеваться.

В семь тридцать пять я выхожу из подъезда с кожаной папкой под мышкой. В папке — двадцать три прошнурованных листа распечаток, заверенных в четверть седьмого утра секретарём дежурной смены бюро, милой сонной Ниной Петровной, которая пришла в шесть пятьдесят на работу, потому что я попросила по телефону — и которая не задала ни одного лишнего вопроса.

Над Москвой встаёт тяжёлое, грозовое утро. Пахнет мокрым асфальтом и липовым цветом. Я еду на свою встречу в офис на Пречистенке, сидя на заднем сиденье такси, и всё, что у меня есть — это кожаная папка, восемь часов сна за последние семьдесят два часа и очень, очень тихая внутренняя решимость.

Мой телефон звонит ещё дважды. Я не смотрю, кто. Я знаю, кто. И я знаю, что сейчас я еду не к нему.

Такси останавливается у старинного особняка с облупившейся лепниной. Над дверью — латунная табличка «Громов Холдинг». Охранник в строгом костюме открывает мне дверь.

Где-то в городе, в кабинете с панорамным окном на Сити, в эту самую минуту Григорий Вольский, возможно, уже пьёт первый кофе и готовится к разговору, который, по его плану, должен уничтожить меня.

Он ещё не знает, что разговор будет не со мной.

Глава 13

Кабинет Громова пахнет старыми книгами, хорошим табаком, которым, наверное, курят где-то за стеной, и еле слышным, дорогим древесным одеколоном. На окнах — тяжёлые портьеры, на стенах — не те обязательные картины-инвестиции, которые развешивают по кабинетам миллиардеров, а какая-то странная, домашняя россыпь: чёрно-белые фотографии речных судов, старые архитектурные гравюры, карта Волги советских времён. У дальней стены — книжный шкаф во всю высоту, с корешками вперемешку: строительные справочники, Чехов, Бродский, многотомник Соловьёва.

Сам Громов сидит за большим письменным столом из тёмного дуба. Ему, по моим прикидкам, под семьдесят, но спина у него прямая, лицо — обветренное, цепкое, с умными серыми глазами под нависшими бровями. На нём светлая льняная рубашка без галстука, закатанная до локтей, и я почему-то сразу обращаю внимание на его руки — широкие, с узловатыми пальцами строителя, а не банкира.

Рядом с ним стоит мужчина лет сорока в безупречном сером костюме. Короткая стрижка, молчаливое лицо, внимательные глаза. Сергей Антонович Маркин, юрист. Меня представляют друг другу, он коротко кивает, я кивком отвечаю.

— Садитесь, Елена Александровна, — Громов указывает на кресло напротив. — Чаю?

— Нет, спасибо. Я бы хотела сразу перейти к делу.

— Правильно. Тогда выкладывайте.

Я раскрываю папку и методично, лист за листом, передаю ему документы. Он пролистывает их в том же порядке, в каком я рассказывала ночью: сначала переписку по акустической плитке, потом — по огнезащитной штукатурке, потом —