Я связана с твоей судьбой - Юлия Арниева

Развязывать повязку было страшно. А вдруг там начались гниение или воспаление? Вдруг рана кровоточит так сильно, что я не смогу остановить кровь? Руки предательски дрожали, когда я осторожно развязывала узлы, стараясь не причинить лишней боли.

К моему облегчению рана выглядела не хуже, чем накануне. Края были ровными, без признаков воспаления, хотя из глубины сочилась прозрачная сукровица с примесью крови. Я тщательно промыла порез тёплой водой с ромашкой, как учила старуха, затем наложила на рану свежую порцию зелёной мази и туго перевязала чистыми тряпками.

Когда я закончила с перевязкой, острый голод напомнил о себе болезненным спазмом в желудке. Я ничего не ела с вечера, если не считать той жидкой каши, которой накормила меня старуха.

Нужно было готовить еду и для себя, и для больного, но сначала я отчаянно хотела привести себя в порядок. Моё платье было испачкано засохшей кровью Кирана, руки тоже покрывали бурые пятна. Волосы спутались, в них застряли щепки и сухие листья. Я чувствовала себя грязной, измученной и совершенно беспомощной.

В сундуке нашлись мужские штаны из грубого, но добротного сукна и льняная рубаха с вышивкой на воротнике. Штаны оказались мне коротковаты, но в поясе сидели вполне сносно. Рубаха была великовата в плечах, но зато чистая, мягкая и гораздо удобнее тесного платья. Набрав в самую большую глиняную чашку теплой воды, оставшейся в котелке после приготовления отвара, я, поглядывая на Кирана, осторожно разделась. Обтерлась влажной тряпкой, умыла лицо и только тогда, ощутив себя хоть немного чище, натянула найденную одежду.

Затем я аккуратно сложила своё окровавленное платье и вынесла его к ручью. Набрала полное ведро ледяной родниковой воды и принялась тереть ткань о камни, стараясь отстирать въевшиеся пятна крови. Работа была холодной, но необходимой – другой сменной одежды у меня не было.

Пока я возилась со стиркой, из избы доносились стоны и бормотание. Киран продолжал метаться в бреду, изредка выкрикивая что-то на древнем наречии горцев или произнося имена людей, которых я не знала. Раз или два я слышала своё имя – он произносил его то с мольбой, то с болью, то почти с нежностью.

– Леона… не уходи… – вдруг отчетливо донеслось из окна, и я замерла с мокрой тканью в руках. – Прости…

Эти слова отозвались странной болью в груди. За что он просил прощения в бреду? За то, что держал меня в плену против воли? За то, что требовал наследника, словно я была породистой кобылой?

Быстро покончив со стиркой, я развесила мокрое платье на ветках куста и вернулась в избу. Проверила Кирана – жар немного спал, напоила его водой, обтерла влажной тряпицей и, оставив на лбу холодный компресс, повернулась к столу – голодные спазмы в желудке становились всё сильнее.

Огонь в печи за это время почти погас, и раздуть тлеющие угли оказалось сложнее, чем я ожидала. Дрова, что лежали рядом, были сыроваты, они дымили и никак не хотели разгораться. Огонь то вспыхивал ярким пламенем, то почти гас. Я потратила добрых полчаса, ругаясь под нос и отмахиваясь от едкого дыма, прежде чем добилась ровного, устойчивого пламени.

В мешочках на полке нашлась овсяная крупа и сушёные травы, в погребе под полом обнаружился кусок вяленого мяса, горшочек с мёдом и корнеплоды. Я нарезала мясо мелкими кусочками, добавила крупы и поставила варить густой, наваристый бульон. Для больного в жару это было самое подходящее питание – сытное, но лёгкое для желудка.

Киран так и не приходил в сознание. Я исправно поила его отварами каждые два часа. Жар то усиливался, заставляя больного метаться и стонать, то немного спадал, даря минуты покоя.

К середине дня я, наконец, управилась с основными делами и смогла присесть поесть. Бульон получился отличным – густым, ароматным, с насыщенным вкусом мяса и пряных трав. Я съела большую деревянную миску и почувствовала, как к телу возвращаются силы, а мысли проясняются.

После еды я села у маленького окна, прикрытого промасленной тканью вместо стекла, и прислушалась к звукам леса. Где-то в кронах перекликались птицы, шелестели листья под лёгким ветерком, мелодично журчал ручей. Но ни одного человеческого голоса. Старуха не только не возвращалась – становилось ясно, что она и не собирается возвращаться в ближайшие дни.

Воспоминания о её словах накануне вечером всплыли в памяти с новой ясностью: «Судьба сама всё решает за нас». Она знала. Знала, что уйдёт и оставит нас одних. Всё было задумано и спланировано, включая тот усыпляющий отвар с валерианой и маковыми каплями.

– Хитрая старая ведьма, – пробормотала я в пустоту избы. – Всё подстроила. Усыпила меня своим зельем.

Но жаловаться было некому. Реальность оставалась неизменной – я была одна в лесной глуши с раненым мужчиной, которого какая-то необъяснимая сила заставляла меня лечить и оберегать.

К вечеру жар у Кирана заметно спал. Он перестал метаться на топчане, дыхание стало более ровным и глубоким. Лицо, хотя и оставалось бледным, утратило нездоровый оттенок. Я осторожно напоила его разведённым тёплой водой бульоном – на этот раз он глотал послушно, почти не сопротивляясь, хотя глаза так и не открыл.

– Вот и хорошо, – прошептала я, поправляя на нём шерстяное одеяло. – Кризис прошёл. Поправляешься потихоньку.

Солнце садилось за верхушки сосен, и в избе быстро сгущались сумерки. Я зажгла толстую сальную свечу, которая нашлась на полке среди склянок с травами, и принялась готовиться к ночи. В лесу темнело быстро, и я не хотела возиться с огнём в полной темноте.

Заперев дверь на тяжёлый дубовый засов, я задумалась о том, где провести ночь. Вчера я спала на узкой лавке у стола, но тогда в избе была старуха, которая следила за состоянием больного. Сегодня я была совершенно одна, и мне необходимо находиться рядом с Кираном, чтобы услышать, если ему станет хуже или случится новый приступ жара.

Да и лавка была неудобной – узкой и короткой. Всю прошлую ночь я провела в беспокойной дрёме, то и дело просыпаясь от затёкших мышц и острой боли в пояснице. Повторять это мучение определённо не хотелось.

Я посмотрела на широкий топчан, где лежал Киран. Места на нём было вполне достаточно для двоих взрослых людей. Я осторожно легла на самый край топчана, как можно дальше от неподвижного тела Кирана. Оленьи шкуры под спиной были мягкими и удивительно тёплыми – несравненно удобнее жёсткой деревянной лавки.

Киран пошевелился во сне и медленно повернулся на бок лицом ко мне. Его дыхание стало ещё глубже