Вдова-аптекарь. Яд для драконьего генерала - Ангелина Сантос

— Разумно.

Одно слово. Шесть дней назад мне пришлось бы силой добывать у неё это признание. Теперь оно прозвучало без удивления.

Я посмотрел на повязку у её правой манжеты.

— Ожог?

— Краснота ушла. Кожа цела.

— Покажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже осмотрела. А вашу руку проверит госпожа Релль.

— У меня есть личный врач.

— Который назначал Огненную соль из военного запаса?

— Он назначал препарат до появления заражённой партии.

— И подчиняется комиссии, которую вы возглавляете. Мне нужен специалист, способный запретить вам глупость без опасения за карьеру.

Лея не оторвалась от папки.

— Таких людей становится всё больше.

— Магистрат, вы случайно не ведёте реестр? — спросил я.

— Уже третий лист.

Ивар отвернулся к окну. За стеклом тянулись белые поля, разделённые чёрными полосами леса. Колёса отбивали ровный счёт. Дорога до Кайрской занимала три часа. Раньше я преодолевал её по воздуху за сорок минут.

В конце вагона хлопнула дверь. Тело отреагировало раньше мысли: дыхание изменилось, под грудиной собрался жар. Я остановил его на первом вдохе.

Мара заметила.

— Запишите.

— Это был рефлекс.

— Его тоже.

Я достал журнал. Внёс время, короткий разогрев и холод в пальцах. Она вернулась к карточкам, не проверяя, написал ли я правду.

Перед отъездом механик осмотрел весы Эмиля и отказался вскрывать. При падении погнулась внутренняя тяга; если снять основание обычным ключом, скрытый предмет мог попасть под пружину и повредиться. Весы опечатали в мастерской магистратуры. Механик обещал изготовить скобу и открыть их на десятый день в присутствии всех сторон.

Впервые убийца опередил нас не на годы и не на недели, а на двое суток. Всё равно опередил.

* * *

Орса Релль встретила нас в приёмном покое Кайрского лазарета.

Ей было шестьдесят два, и последние сорок лет она отказывалась стареть так, как ожидали окружающие. Седые волосы коротко острижены, белый халат застёгнут до горла, на левой руке — следы старого кислотного ожога. В молодости она преподавала драконью физиологию в военной академии. На втором курсе выгнала меня с занятия за попытку спорить с анатомическим атласом.

— Вельд, — сказала она вместо приветствия. — Сними пальто.

— Сначала пациенты.

— Ты и есть пациент.

— Не единственный.

Орса посмотрела на Мару.

— Это вдова, которая считает, что у тебя осталось двадцать восемь дней?

— Теперь двадцать два, — ответила Мара.

— И она умеет вычитать. Уже полезнее половины штаба.

Ивар принял это как похвалу лично себе.

Орса провела нас в смотровую. Пальто всё-таки пришлось снять. Она разрезала вчерашнюю повязку, проверила швы, затем приложила ладонь к груди и велела частично разогреть сердцевину.

— Нет, — сказала Мара.

Орса повернулась к ней.

— Почему?

— В день 2 частичное превращение вызвало удержание формы, падение дыхания до двенадцати и внутренний холод. Вчера была ночная нагрузка и кровопотеря, пусть небольшая.

— Записи?

Я передал журнал.

Орса читала стоя. Дважды вернулась к странице с приступом, один раз — к перечню Огненной соли. Потом подняла мою правую руку, сравнила температуру обеих ладоней и посмотрела радужки через стеклянную линзу.

— Разогрева не будет, — решила она.

Мара ничего не сказала.

— Не радуйтесь, госпожа Лорен. Я ещё не признала ваши расчёты.

— Я принесла копии реакций и контрольные пластинки.

— Тогда через час решу, чему радоваться.

Орса сняла с крючка серый халат и бросила мне.

— Надень. Пальто оставь здесь. Если мёрзнешь в тёплой палате, это симптом, а не повод изображать зиму.

— У вас сохранилась прежняя манера общения.

— А ты всё ещё думаешь, что чин меняет устройство твоего тела.

Мара отвернулась к окну, но я увидел отражение: она улыбнулась.

Девять пациентов разместили в двух палатах. Семеро служили в Северном корпусе, двое — в крепостной страже. Все получали 47-Б. Возраст от двадцати четырёх до пятидесяти одного года. У каждого имелась причина для усталости: ранения, недавняя служба, воспаление лёгких, тяжёлая работа на складе. Поэтому симптомы не связали сразу.

Мара разговаривала с ними без меня. Я стоял за неплотно закрытой дверью с Орсой и слышал вопросы.

— Когда вы впервые заметили холод?

— Что принимали утром того дня?

— Вы пробовали обратиться? Что изменилось?

— Кто увеличил дозу?

Она не называла металл, пока трое сами не пожаловались на вкус. Не упоминала серые прожилки, пока не осмотрела глаза. Попросила каждого показать упаковку лекарств. У шестерых сохранились флаконы 47-Б. У остальных их забрали после приказа об изъятии.

Сержант Келл пришёл в лазарет сам, но в палату входить отказался. Сидел на скамье в коридоре, сцепив ладони между коленями. На левой не хватало мизинца, на правой проступали серые участки чешуи.

— Я не больной, — сказал он Маре. — Меня прислали из-за ведомости.

— Тогда запишу, что жалоб нет. Вы спите всю ночь?

— Почти.

— Сколько раз просыпались сегодня?

— Три. Но это от старой службы.

— Что делали после пробуждения?

Он помолчал.

— Грел воду. Руки не слушались.

Мара не назвала это противоречием. Уточнила, когда он получил соль, кто назначил дозу и почему её увеличили. Келл отвечал коротко. После первого месяца он пожаловался полковому врачу на холод, но помощник снабженца решил, что ветерану не хватает огня, и добавил половину мерки.

— Стало лучше? — спросила Мара.

— На два дня. Потом хуже.

— Почему снова не обратились?

Келл посмотрел на дверь палаты.

— В заключении написали бы «непригоден к караулу». У меня две дочери. За складскую службу платят меньше.

Я слышал разговор из коридора. Раньше его решение показалось бы мне нарушением порядка: солдат скрыл состояние, врач не получил сведений. Но порядок предлагал ему выбрать между телом и жалованьем, а затем называл молчание личной виной.

Мара положила перед ним пустую карточку.

— Я запишу симптомы и отдельной строкой — причину, по которой вы боялись сообщить. Это не одно и то же. Осмотр можно пройти здесь, решение о службе сегодня никто не принимает.

— Генерал знает?

— Генерал не присутствует при опросе.

Келл посмотрел прямо на щель двери, за которой стоял я. Наверное, видел сапоги. Я не вошёл.

Через минуту он сам протянул руку для пробы. На внутренней стороне запястья серый узор уходил вдоль вены. Его флакон 47-Б оказался одним из шести сохранившихся.

В журнале Орсы рядом