Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

— У меня и глаз красивых сейчас нет, — сказала Ева.

— Есть, — безжалостно отметила Хельда. — Но толку от них мало, если человек пустой.

Ева подняла на нее взгляд.

— А я пустая?

Старуха посмотрела на вычищенное помещение, на женщин за работой, на разложенные связки трав, на горячий пар от таза.

— Уже не скажу, — ответила она.

Это, как ни странно, согрело сильнее печи.

Снаружи начало темнеть. Северный день оказался коротким, как и обещали. В окна лег синеватый сумрак. Женщины потянулись по домам. Прачки унесли пустые корзины. Бригта увела девчонок с кухни обратно к котлам. Ольд, уходя, пообещал вернуться затемно и посмотреть, не повело ли дымоход. Марта передала ключи лично Еве, не пряча их больше на своем поясе.

— Теперь уж ваши, миледи, — сказала она.

И ушла тоже.

В западном крыле наконец стало тихо.

Тепло держалось неравномерно: у печи было почти хорошо, у дверей тянуло холодом. Пол все еще пах сыростью и мылом. На столе сохли перевязочные полосы. На полке выстроились первые банки и склянки. В дальней комнате, где стояли кровати, пламя свечи дрожало ровно, и от этого простое зрелище — чистая подушка, аккуратно расправленное покрывало — вдруг показалось Еве почти роскошью.

Она опустилась на стул слишком резко и только тогда поняла, что дошла до предела. Спина ныла. Голова была тяжелой, как камень. Веки слипались. Если бы сейчас кто-нибудь сказал ей, что ради следующего шага нужно снова спорить с Кайреном или Торвалем, она, пожалуй, расхохоталась бы от усталого отчаяния.

Но никто не пришел.

Западное крыло дышало редкой, почти невозможной тишиной — тишиной места, которое весь день отмывали, вытаскивали из забвения, заставляли вспомнить свое назначение.

Ева положила ладонь на стол и закрыла глаза всего на секунду.

Наверное, именно поэтому она почти не услышала первый стук.

Не громкий. Осторожный. Два коротких удара и пауза.

Потом еще раз.

Не в главную дверь. В боковую, которая выходила не в коридор замка, а во внутренний дворик между кухонным крылом и старой кладовой.

Ева выпрямилась.

Стук повторился — тревожнее.

Она поднялась, на секунду придержалась за край стола и только потом пошла к боковой двери. Свеча в руке дрожала. Не от страха — от усталости. За створкой кто-то тяжело дышал.

Ева отодвинула засов.

В лицо дохнуло ночным холодом.

На пороге стояла Лис — взъерошенная, в сбившемся платке, с глазами размером в пол-лица. За ней, в сумраке двора, маячили двое мужчин. Они держали между собой третьего — обвисшего, тяжелого, с запрокинутой головой. На темном мундире темнело еще более темное пятно. Кровь.

Свеча дрогнула сильнее.

— Миледи, — прошептала Лис так быстро, будто боялась, что слова замерзнут на губах. — Только тихо. Очень тихо.

Ева уже смотрела не на нее, а на раненого. Молодой. Стражник. Лицо серое. На виске пот. Левая нога волочится беспомощно. И та особая тяжесть тела, от которой у живого человека остается совсем немного времени до обморока или хуже.

— Что с ним? — коротко спросила она.

Один из мужчин, державших раненого под плечо, сглотнул.

— На заставе зацепило железом. Потом горячка пошла. Его сегодня списали, миледи.

Слово прозвучало буднично. От этого особенно страшно.

— Как это — списали?

— Сказали, до утра не дотянет, — вмешалась Лис. — В казарме место занимать нечего. Его уже вниз, к нежилым, велели отнести. А он… — Она сорвалась на шепот. — А он еще дышит.

Раненый вдруг глухо застонал. Из-под полуразодранного мундира медленно стекла новая струйка крови.

Ева распахнула дверь шире.

— Быстро внутрь, — сказала она. — И запирайте за собой.

Лис метнулась первой. Мужчины втащили раненого через порог, стараясь не ударить головой о косяк. Тот едва слышно выругался сквозь зубы, и этот почти бессознательный звук почему-то полоснул Еву сильнее всего: слишком живой для человека, которого уже успели отправить в мертвые.

Когда дверь закрылась и засов встал на место, западное крыло будто перестало быть просто очищенным флигелем.

Оно стало тем, чем и должно было стать с самого начала.

Лечебницей.

И первым ее больным оказался человек, которого весь замок уже вычеркнул.

Глава 5

Глава 5. Первая очередь у дверей

Кровь на мундире была уже не яркой, а густой, потемневшей, почти черной у самых складок ткани.

Ева увидела это раньше, чем лицо раненого, раньше, чем дрожащие руки мужчин, втащивших его через порог, раньше, чем круглые от страха глаза Лис. Кровь всегда говорила первой. Сколько ее ушло. Как давно. И есть ли у человека время на вопросы или уже нет.

— На стол, — сказала она. — Быстро. И лампу ближе.

Они повиновались с такой готовностью, будто только и ждали, что кто-то возьмет решение на себя. Один из мужчин — младше, с белесыми ресницами и следом копоти на щеке — подхватил раненого под плечи. Второй, постарше, хрипло дышал, удерживая его за пояс. Лис первой подскочила к столу и смахнула с него остатки тряпок и пустые банки.

Когда стражника уложили на дерево, он глухо застонал и дернулся всем телом. Ева увидела наконец лицо: молодое, обветренное, заросшее темной щетиной, с воспаленным блеском под полуопущенными веками. На висках выступил пот, губы потрескались, а кожа под глазами была того серого цвета, который плохо сочетается с жизнью.

— Имя? — коротко спросила Ева, уже развязывая пояс на его мундире.

Младший сглотнул.

— Фарн, миледи.

— Сколько дней ране?

Оба переглянулись.

— Третий, — ответил старший. — Или четвертый. С заставы его привезли еще вчера под ночь.

Плохо.

Ева откинула край мундира и увидела рану.

Не нога.

Бедро. Левая сторона, чуть выше колена, по наружной поверхности. Рваный след, будто железо не просто полоснуло, а зацепило и выдрало кусок мяса. Повязка, которой это было стянуто, давно промокла и присохла, а вокруг края уже проступило воспаленное, тугое, злое покраснение. От самой раны шел тяжелый, сладковатый запах начинающейся гнили.

Лис резко отвернулась и зажала рот рукой.

Ева закрыла глаза на одно короткое мгновение. Не от ужаса — от злости. Этого человека не “списали”. Его бросили.

— Горячая вода, — сказала она. — Чистая. Еще свет. И кто-нибудь пусть бежит за Хельдой, если она не ушла далеко.

— Она уже в деревне, миледи, —