Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

— Покажи.

Ева молча передала ей пузырек.

Старуха понюхала, лизнула кончик пальца, хмуро раскрыла мешочек и двумя пальцами растерла щепотку содержимого.

— Это не лекарство, — сказала она наконец так тихо, что стоявшие рядом люди невольно подались вперед. — Это мусор. Тут половина сорной травы, половина старой пыли. А в жире — прогорклое сало с резким настоем, чтоб воняло как сильное.

Женщина дернулась, будто ее ударили.

— Но мы платим… — прошептала она.

— Сколько? — спросила Ева.

Та назвала цену.

В комнате стало тихо.

Даже Бригта, стоявшая у двери с пустой миской, выругалась вполголоса.

Потому что сумма была не просто большой. Она была такой, за какую зимой в бедной семье покупают муку, соль и дрова на неделю.

— И это берут многие? — спросила Ева.

Женщина горько усмехнулась.

— Все, кто может. А кто не может — берут в долг. Потом с мужей в шахте вычитают.

Ева не сразу поняла.

— Кто вычитает?

— Надсмотрщики. Через лавку. Скажут — взял мазь, взял траву, взял уксус. Потом из платы снимут. Или из угля. Или из пайка.

Вот оно.

Не одно жадное лицо. Не один плохой лекарь. Схема.

Больные платят за труху, которую им продают от имени замка. Те, кто не может сразу, лезут в долг. Долг вычитают из работы. Мужчины идут в шахту больными и голодными, потому что пайка меньше. Болезни становятся тяжелее. Люди снова идут за “лекарством”. И кто-то на каждом круге этой петли снимает свою долю.

Ева почувствовала, как холодеют пальцы.

Хельда тоже все поняла. Это было видно по тому, как сжался ее рот.

— Я думала, просто дурят, — сказала она глухо. — Но чтоб вот так…

— Кто держит лавку у моста? — спросила Ева.

Ответила не женщина, а тот самый шахтер с рассеченной ладонью, которому Ева утром вычистила рану.

— Формально — двоюродный брат Торваля. По факту — все знают, чьи там ключи и чьи люди ходят за вычетами.

В приемной зашевелились. Кто-то закашлялся. Кто-то отвел глаза. Несколько человек переглянулись с тем особым выражением, которое бывает, когда вслух произнесли то, о чем и без того все знали, но боялись назвать.

Ева медленно положила пузырек на стол.

Теперь пазл складывался слишком хорошо.

Закрытое лечебное крыло. Деревенская лекарка, которую вызывают только “когда совсем прижмет”. Продажа дряни по завышенной цене через замковую лавку. Долги, вычеты, шахта, запущенные болезни.

И посреди всего этого — Торваль, который так не любил перемены.

— Бригта, — сказала Ева, не повышая голоса. — Сколько в кладовых уксуса и соли?

Кухарка моргнула.

— Уксуса мало. Соль есть.

— Воды кипятим больше. Полотно экономим, но не жалеем на грязные раны. И еще: никого больше не отправлять из лечебницы в лавку у моста за “лекарством”. Ни за чем.

— Поняла, — коротко сказала Бригта.

— Хельда, мне нужно знать, что из трав и простых вещей мы реально можем делать сами, без их лавки.

— Я к вечеру напишу, — сказала старуха. — И покажу, где брать дешевле, если не у себя.

— Пиши.

Женщина с пузырьками вдруг прижала мешочек к груди так, будто тот обжигал.

— Миледи… — прошептала она. — Так нас столько времени травили?

Ева посмотрела на нее.

— Нет, — сказала она после короткой паузы. — Вас обкрадывали. И делали это так, чтобы болезнь была им выгодна.

Это было почти хуже.

Слух разнесся по лечебнице мгновенно, как огонь по сухой траве. Очередь у двери не исчезла — наоборот, к вечеру выросла. Люди шли уже не только за помощью. За проверкой. Приносили баночки, мази, мешочки, порошки, старые настои, купленные у лавочника, выданные в шахте, присланные через надсмотрщика. И почти каждый раз картина повторялась: слабые смеси, грязные травы, прогорклый жир, уксус, разбавленный до бессилия, ткань, которой перевязывать рану значило только сильнее ее разозлить.

К вечеру Ева уже не сомневалась: кто-то наживался не на одной беде, а на всем сразу — на невежестве, страхе, голоде, морозе и самой простой человеческой надежде, что за деньги тебе дадут помощь, а не красивую упаковку смерти.

И именно тогда она совершила ошибку.

Не страшную на вид. Очень человеческую.

Когда очередь поредела, а в западном крыле остались только свои — Лис, Хельда, Бригта и две усталые деревенские женщины, — Ева позволила себе выдохнуть. Всего на минуту. Стоя у стола, заваленного полотном, травами и чужими склянками, она вдруг почувствовала, что пальцы больше не слушаются.

— Сядьте уже, — резко сказала Бригта. — А то сейчас сложитесь поверх этих банок, и мне потом объясняй всем, почему у нас еще одна больная.

— Я не больная, — машинально ответила Ева.

— Пока нет, — буркнула кухарка.

Хельда в это время разбирала принесенные запасы. Пучки северного чабреца, листья от кашля, мешочки с корой, баночки с жиром, кувшин с уксусом, соль, мед, маленькие холщовые свертки с сушеной мятой и горечавкой. Все то немногое, что им удалось собрать за день.

Лис, прикусив губу от усердия, подписывала углем на дощечках: “чистое”, “только на раны”, “не трогать без спроса”. Писала медленно и криво, но с таким серьезным лицом, будто ей доверили казну.

Ева все-таки села. Всего на минуту. Прислонилась лопатками к стене. Закрыла глаза.

Из темноты выплыл кашель Мирена. Потом — тяжелый взгляд Кайрена у кровати сына. Потом — окровавленный мундир Фарна. Потом — шахтер с раздутой рукой, женщина с баночками, слова “вычитают из пайка”, “от имени замка”, “двоюродный брат Торваля”.

Схема была слишком ясной, чтобы ее не замечать.

И слишком опасной, чтобы задевать без последствий.

— Миледи, — позвала Хельда.

Ева открыла глаза.

Старуха стояла у полки, держа в руках кувшин с уксусом. Лицо у нее было не просто мрачным. Осторожным.

— Что?

Хельда медленно подошла к столу и поставила кувшин перед ней.

— Это вы сегодня чем пользовались?

Ева нахмурилась.

— Немного на тряпки для промывки. А что?

Вместо ответа Хельда сняла пробку и поднесла горлышко ближе.

Ева понюхала.

Уксус. Резкий, знакомый запах.

И что-то еще.

Что-то слабое. Металлическое. Тягучее. Чужое.

Она выпрямилась.

— Откуда он?

— Из тех запасов, что утром принесли из кладовой, — ответила Лис раньше всех. — Я сама ставила сюда, миледи. Он был запечатан.

Хельда молча зачерпнула каплю на палец, потерла между пальцами, потом резко выругалась.

— Не