Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

— По старому северному праву, — сказал он, — земли не всегда переходят только законному ребенку. Если у лорда нет признанного наследника в браке, совет старших может подтвердить кровь природного сына. Особенно если другой прямой крови нет.

Ева смотрела на него, не моргая.

— У вас нет других детей, — сказала она.

— Нет.

— И если Мирен доживет до признания…

— Тогда север однажды может стать его.

Теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Не из-за тайны даже. Из-за того, как многое встало на место сразу.

Башня. Запрет лечить. Страх слуг. Мальчик, которого держат на грани между жизнью и забвением. Лавка, наживающаяся на болезни. Попытка отравить лечебницу именно тогда, когда она начала лечить по-настоящему.

Не хаос.

Расчет.

— Значит, его болезнь кому-то выгодна, — сказала Ева.

— Да.

— И вы позволяли ему жить в башне?

Это вышло жестче, чем следовало. Но Ева не жалела.

Кайрен посмотрел на нее так, словно удар принял в грудь и не собирался делать вид, будто не почувствовал.

— Башня была не только клеткой, — сказал он. — Это самое защищенное место в доме.

— Защищенное? — Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться в лицо от ярости. — Там, где ему запрещали воздух? Там, где к нему без вас ходил Торваль?

— Я этого не приказывал.

— Но позволили.

Вот здесь он резко отвел взгляд. На секунду. Меньше. Но Ева увидела.

И поняла: в этом доме уже есть вина, которую он носит давно. Старую. Тяжелую. И именно поэтому каждый новый упрек попадает не в гордость, а глубже.

— Я оставил дом не тем людям, — сказал он глухо. — Или слишком долго верил, что вижу его насквозь.

— И все равно вы мне не доверяете.

Это был не вопрос.

Он снова посмотрел на нее.

— Нет, — сказал он честно.

Честность ударила не слабее лжи.

Ева медленно выпрямилась.

— Почему? Потому что я приехала из столицы? Потому что Эвелина была удобной тенью, а я нет? Или потому что вам легче подозревать меня, чем признать, что заговор уже жил под вашей крышей?

— Потому что вы появились слишком вовремя, — ответил Кайрен. — Потому что в столице вас пытались сломать, а сюда приехала женщина, которая за двое суток вскрыла больше, чем мои люди за зиму. Потому что я не знаю, что с вами произошло на самом деле. И потому что, если я ошибусь снова, платой будет не только мой дом.

Он не сказал “мой сын”. Но это звучало за каждым словом.

Ева сглотнула раздражение. И — хуже того — что-то похожее на понимание. Не сочувствие. До него было еще слишком далеко. Но понимание того, как устроено его недоверие.

— А если вы не будете ошибаться в этот раз, — сказала она, — то начнете не с меня.

— Уже начал.

Он кивнул на стол с испорченными запасами.

Да. Это тоже было правдой.

Хельда вдруг шумно поставила пустую банку на полку.

— Если вы двое закончили меряться упрямством, я скажу важное, — бросила она. — Такое подмешивание — не работа случайного дурака. Человек знал, что именно трогать. Не в муку полез, не в кашу. В то, чем лечат горячку, раны и кашель. Значит, он хотел не просто шуму. Хотел, чтобы больные померли и чтобы все решили, будто это лечебница их сгубила.

Ева перевела на нее взгляд.

— То есть били не только в людей. В доверие.

— Именно, — сказала Хельда.

Кайрен очень медленно сжал ладонь в кулак.

— И еще, — добавила старуха. — Если мальчик наверху пил бы отсюда уксусную воду или настой, хуже стало бы быстро. Не сразу, но быстро.

Вот теперь Кайрен побледнел. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

Ева увидела это и вдруг поняла, что эту мысль он сам уже додумал. Просто не произносил.

Кто-то подмешал яд не в еду замка. Не в бочки на кухне. Не в общее. В то, что должно было пойти к больным.

И к Мирену — в первую очередь.

— Мне нужен список всех, кто знал, что Мирену стало легче, — сказала она.

— Полдома, — отрезал Кайрен.

— Тогда начнем с тех, кто испугался этого больше остальных.

Он посмотрел на нее долго.

— Вы думаете о Торвале.

— Я думаю о человеке, который держал лечебницу закрытой, терпел фальшивые лекарства, наживался на долгах и приходил к мальчику без вас. Хотите назвать это как-то иначе — называйте.

Кайрен молчал несколько секунд.

— Я думаю о том же, — сказал он наконец.

Это было больше, чем согласие. Это было начало трещины в том порядке, что держался здесь годами.

— Но пока у меня нет доказательств, — добавил он. — А обвинять без них я не стану даже его.

— А я стану лечить без вашего разрешения, если увижу, что ребенка снова пытаются добить, — спокойно ответила Ева.

Бригта зажмурилась. Хельда закатила глаза так, будто устала от них обоих.

И неожиданно Кайрен усмехнулся.

Только уголком рта. Коротко. Мрачно.

Но это была первая улыбка, которую Ева увидела у него по-настоящему.

— В этом, — сказал он, — я уже не сомневаюсь.

Слова прозвучали почти как признание.

И именно поэтому стали слишком опасными.

Ева не успела ответить — в коридоре послышались быстрые шаги, и в дверь влетела Рина, сбив на ходу платок на плечи.

— Госпожа! — выдохнула она. — Господин Мирен проснулся. И… и плачет.

Все изменилось сразу.

Кайрен уже шел к двери. Ева — следом. Они не бежали, но замок, коридоры, лестницы вдруг стали тесными и медленными. Рина пыталась поспевать, сбиваясь на шепот о том, что Аста не смогла его успокоить, что мальчик кашляет, но не сильно, что ему, кажется, приснилось что-то дурное.

Когда они вошли в северную башню, Мирен действительно не кричал — у него не было на это сил. Он лежал на боку, вцепившись пальцами в край одеяла, и плакал молча, зло, как плачут дети, давно отучившиеся верить, что слезы что-то меняют. Аста сидела рядом, беспомощно гладя его по плечу.

— Вон, — прошептал он, едва увидев тень в дверях. — Не надо. Не надо их.

— Это я, — сразу сказала