Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Хельда, добравшаяся туда вместе с Прасковьей и еще двумя деревенскими женщинами, присела у одного ящика, провела ладонью по земле и хмыкнула.

— Не камень, — сказала она. — Земля живая. Если навоза, золы, тёплой воды и рук не пожалеть, до весны можно лук, щавель, горчичную траву, травки поднять. А к концу зимы и рассаду потихоньку.

Прасковья тут же подхватила:

— У меня золовка это умеет. Мужа в шахте пришибло, двое детей, руки золотые. Если позвать — оживит вам хоть мертвую грядку.

— Зови, — сказала Ева.

— А платить чем будете? — спросила Прасковья без тени неловкости.

В этом Еве нравилась деревня: там спрашивали не вежливо, а правильно.

Она оглянулась на Бригту.

— Горячая еда два раза в день. Мыло для дома. Соль. И немного серебра, когда пойдет первая экономия по крылу.

Бригта открыла рот, видимо, собираясь возмутиться, потом прикинула что-то в уме и неожиданно кивнула:

— Если через мою кухню не воровать — вытянем.

Марта фыркнула.

— Это ты кому сейчас?

— Всем, — отрезала кухарка.

Так появилась артель.

Не торжественно. Не по указу. Просто к вечеру у западного крыла собрались женщины, которым было что терять и нечего ждать от чужой жалости. Вдовы шахтеров. Две прачки из деревни. Девчонки-подростки с быстрыми руками. Жена кузнеца, умеющая чинить котлы. Та самая золовка Прасковьи с “золотыми руками”. Сухая, тихая Марена, у которой после болезни остался только маленький сын и долг за “лекарства” у лавки. И еще три женщины из замковой прислуги, которые сперва пришли “посмотреть”, а через час уже резали полотно на полосы, споря, как лучше развесить травы под крышей.

Ева стояла в центре этой суеты и впервые за долгие дни чувствовала не борьбу с домом, а движение вместе с ним.

Бригта заняла хлебную под кухню и уже распоряжалась там так, будто получила новый кусок королевства. Из старых котлов пошел бульон — густой, ароматный, не для господского стола, а для тех, кому нужно было встать на ноги. В прачечной затрещали дрова под котлами. В сушильне натянули веревки и поставили стеллажи. В зимнем саду Хельда и Марена руками разгребали старую землю, добавляя в нее золу и теплую, темную крошку из конюшенных запасов.

— Аккуратнее с тем ящиком! — крикнула Ева Лис, которая тащила стопку мисок почти до подбородка.

— Я аккуратно! — обиделась та и тут же чуть не уронила верхнюю.

Рина, наоборот, вдруг оказалась гением порядка. К полудню у нее уже был список: сколько полотна ушло на повязки, сколько — в прачечную, сколько трав приняли, сколько нужно мыла, соли, чистой воды, новых ложек и простых кружек, чтобы не таскать господский сервиз в лечебницу.

— Я не знала, что умею это, — призналась она шепотом, когда Ева, проходя мимо, заглянула в ее записи.

— А я знала, — соврала Ева.

Рина засияла так, будто ей вручили медаль.

К третьему дню западное крыло перестало быть только лечебницей. Оно стало узлом, от которого в дом расходились новые нитки.

Из кухни шли бульоны и мягкий хлеб для больных. Из прачечной — чистое белье, которое Бригта, поворчав для порядка, велела выдавать не только в лечебницу, но и в башню Мирену. Из сушильни — первые аккуратные связки трав, рассортированные по делу, а не сваленные в кучу. Из зимнего сада — пока только влажная земля, первые ящики с луком и зелеными ростками, но уже сама эта живая зелень в стеклянной тишине смотрелась чудом.

Женщины приходили утром с корзинами, а уходили вечером не с пустыми руками: кому — хлеб, кому — соль, кому — кусок мыла, кому — работа на следующий день. И каждая уносила с собой главное — новость, что в северном поместье впервые за долгие годы что-то делают не для вида.

Слух разлетелся быстро.

Сначала во двор зачастили дети с мелкими поручениями. Потом шахтеры стали привозить на телеге мешки золы “для госпожиной теплицы”. Потом кузнец прислал парнишку с двумя новыми крюками для сушильни — “в долг, миледи, потом сочтемся”. Потом из деревни пришли женщины, предлагавшие менять сушеные ягоды и остатки прошлогоднего меда на повязки, бульон и мыло.

И все это было не благотворительностью. Не милостью госпожи. А началом обмена, в котором дом впервые за долгое время не только забирал, но и отдавал.

Ева поняла это в тот день, когда Марта, войдя к ней в западное крыло, положила на стол связку счетных дощечек и произнесла с таким видом, будто сама до конца не верит:

— Миледи, выходит, мы сэкономили.

— На чем?

— На всем понемногу. Люди меньше портят белье, потому что стирают его как следует. Больные шахтеры встают быстрее. На кухне остатки идут не свиньям, а в лечебницу. Женщины из артели работают за меньшее, чем пришлось бы платить сторонним поденщикам, потому что часть берут едой и солью. И… — Она кашлянула. — Торвалю это очень не нравится.

Последнее прозвучало с неожиданным удовольствием.

Ева отложила нож, которым резала полотно.

— Он уже приходил?

— Приходил. Сквозь зубы спросил, не собираетесь ли вы превратить дом в ярмарочную слободу.

— И что вы ответили?

Марта посмотрела на нее поверх носа.

— Что ярмарка хотя бы прибыль приносит.

Ева невольно рассмеялась. Смех вышел коротким, усталым, но живым.

И именно в этот момент в дверях появился Кайрен.

Он стоял там молча, опираясь плечом о косяк, и выражение его лица было столь непроницаемым, что Ева не сразу поняла: смеяться при нем — уже риск или еще нет.

Марта исчезла мгновенно, будто ее ветром сдуло.

Кайрен вошел внутрь медленно, оглядывая комнату. Полки с травами. Чистое белье. Списки Рины. Открытую дверь в сушильню. Шум со двора, где кто-то спорил из-за ящиков с золой. И Еву — с подвернутыми рукавами, распущенной прядью у виска и крошками сухой коры на ладони.

— Я, кажется, опоздал к чему-то важному, — сказал он.

— К редкому моменту, когда Марта шутила, — отозвалась Ева. — Это и правда историческое событие.

Угол его рта дрогнул.

— Во дворе говорят, что здесь теперь кормят лучше, чем в казарме.

— Неудивительно. В казарме, как выяснилось, людей легче списать, чем бульон им сварить.

Он скользнул по ней взглядом, задержавшись на лице дольше, чем следовало бы. Ева уже научилась распознавать эти мгновения: когда он смотрит не только как хозяин,