Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Враждебным. Личным.

Осмотр начался с холла, залов, кладовых и караулов. Ева не пыталась вести гостей сама. И не пряталась. Просто шла рядом, отвечая тогда, когда спрашивали ее, а не тогда, когда родственница очень хотела, чтобы опальная жена заговорила лишнее.

Селеста пыталась уколоть в каждом коридоре.

То интересовалась, уместно ли допускать деревенских женщин в хозяйственные помещения дома. То невзначай уточняла, правда ли, что Ева сама меняла повязки раненым. То с деланной жалостью спрашивала, не тяжело ли ей после столичных потрясений жить среди запаха золы и супа.

Ева отвечала ровно.

Один раз — что руки пачкаются меньше от работы, чем от интриг.

Второй — что деревенские женщины, по крайней мере, не травят детей под видом заботы.

После второго Кайрен бросил на нее такой взгляд, что любой другой, возможно, посчитал бы это предупреждением. Но Ева уже знала: так он смотрит, когда слишком многое сказано вслух и ничего из этого нельзя опровергнуть.

Советники молчали больше, чем говорили. Один задавал точные вопросы про запасы, доходы и число людей в доме. Второй следил за реакциями — кто на кого смотрит, кто замолкает слишком быстро, где Торваль появляется раньше приказа и где, наоборот, исчезает.

Торваль был с ними почти все время. Безупречный, вежливый, чуть приглушенный, будто и сам уже понял, что сегодня каждый лишний жест может оказаться последним безопасным.

Когда дошли до западного двора, Селеста замедлила шаг нарочно.

— Вот, — сказала она с едва скрытым торжеством. — Полагаю, именно это и есть знаменитое детище нашей дорогой леди.

Ева не ответила.

Западный двор жил. Не красиво — честно.

Прачки развешивали белье. Девчонки таскали поленья к кухне. У двери лечебницы сидел старик с перевязанной рукой и ел из миски горячую кашу. Марена через открытую дверь теплицы что-то объясняла мальчишке, указывая на ящики с луком. На лавке у стены две женщины мотали полосы ткани в аккуратные рулоны. Над всем этим стоял тот особый шум работы, который никак не спрячешь под господскую тишину.

Седой советник остановился.

— Здесь стало людно, — заметил он.

— Здесь стало полезно, — ответила Ева.

Селеста тихо рассмеялась.

— Полезно? Какая прелесть. Ты говоришь о благородном поместье, будто о сельской мастерской.

— А вы предпочли бы говорить о нем как о мавзолее? — спросила Ева.

Пухлый писарь неловко кашлянул. Второй советник едва заметно повернул голову, чтобы скрыть, кажется, тень улыбки.

Селеста открыла рот для новой колкости.

И именно в этот миг у дальних ворот закричали.

Крик был не мужской.

Женский. Резкий, рвущийся, животный.

Во дворе все замерли.

Потом сразу несколько людей метнулись к воротам. Лис выронила охапку полотна. Марена, вылетев из теплицы, застыла с руками в земле. Бригта выскочила из кухни, держа деревянную ложку как оружие.

Ева уже шла туда.

У ворот стояли санки. Простые, обитые мешковиной, занесенные снегом почти до полозьев. На них, скрючившись под двумя одеялами, лежала молодая женщина. Лицо белое как мука, волосы мокрые от пота, губы искусаны до крови. Она стонала так, будто голос в ней ломали через колено. Рядом рыдал маленький мальчик лет семи, вцепившись в край санок. У полозьев топтался здоровенный шахтер с перекошенным от страха лицом.

— Миледи! — выдохнул он, увидев Еву. — Помогите! Она с утра мучается! В поселке сказали — не довезем до города, а к замку ехать ближе…

Женщина вскрикнула снова, выгнувшись дугой.

Ева поняла все сразу.

Роды.

Тяжелые. Долгие. Уже опасные.

Селеста остановилась в нескольких шагах, и выражение ее лица было красноречивее любых слов. Отвращение, неверие — и, на короткий ужасный миг, ожидание. Как у зрителя, которому внезапно подали на блюде скандал и позор.

Один из советников шагнул вперед.

— Что происходит?

— То, ради чего я и держу это крыло открытым, — ответила Ева.

Женщина на санках закричала опять — уже слабее, с захлебывающимся отчаянием. Мальчик заплакал громче. Шахтер, наверное муж, судорожно оглядывался то на Еву, то на советников, будто до сих пор не понимал, имеет ли право просить.

Селеста отступила на шаг, прикрывая мехом рукав.

— Вы же не собираетесь заниматься этим при всех? — проговорила она резко. — Во дворе? Перед Советом?

— Нет, — сказала Ева. — Я собираюсь спасти женщину. А вы можете смотреть оттуда, где не мешаете.

Лицо Селесты стало ледяным.

Но Ева уже не смотрела на нее.

— Бригта! — крикнула она. — Горячую воду в лечебницу. Чистое полотно. Марена, Хельду сюда. Лис, забирай мальчика с санок и отведи в тепло. Нет, не тащи — сначала скажи, как его зовут.

— Тишка, — всхлипнул ребенок раньше всех.

— Хорошо, Тишка, — быстро сказала Ева, наклоняясь к нему. — Сейчас ты пойдешь с Лис и выпьешь что-нибудь горячее. Мама будет в тепле. Ты мне мешать не будешь, договорились?

Мальчик уставился на нее огромными мокрыми глазами, потом затряс головой так яростно, что слезы брызнули на щеки.

— Я с мамой!

— Тогда идешь рядом, но тихо. И не под ногами. Сможешь?

Он всхлипнул и кивнул.

— Как давно схватки? — бросила Ева мужчине.

— С рассвета… нет, еще до рассвета… к обеду думали, пройдет… потом воды отошли, а она все…

Женщина застонала так, что Еве стало ясно: времени на разбор уже нет.

— В лечебницу, — сказала она. — Осторожно. Головой не трясти. Быстро.

И вот тут случилось то, что даже ее самой ударило сильнее крика роженицы.

Никто не посмотрел на Селесту.

Никто не спросил позволения у Совета.

Никто не ждал распоряжения Кайрена.

Люди двора двинулись на ее голос так, будто он уже был законом. Бригта рявкнула что-то на кухню. Марена рванула за Хельдой. Прасковья подхватила один край санок. Дарек, внезапно появившийся из казарменного прохода, перехватил другой. Лис прижала к себе Тишку. Даже две прачки, еще секунду назад оттиравшие котел, уже бежали внутрь с руками, полными чистого полотна.

И только тогда Ева увидела Кайрена.

Он стоял чуть поодаль, рядом с советниками, и смотрел не на женщину на санках.

На людей.

На то, как весь двор развернулся по одному ее слову.

На то, как надежда выбирает себе голос.

И Ева поняла: да, он это увидел.

Слишком ясно.

В лечебнице сразу стало тесно и жарко.

Женщину — Лада, как выяснилось, — внесли в дальнюю комнату. Она