Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

была измучена до серой пустоты под глазами, живот напряжен, дыхание сбито, губы сухие, руки ледяные. Хельда, едва увидев ее, коротко выругалась себе под нос.

— Долго тянули, — сказала она.

— Знаю.

— Ребенок идет тяжело.

— Вижу.

Марена уже мыла руки. Бригта грохотала котлом у двери. Лис пыталась усадить Тишку на лавку за перегородкой, но мальчик рвался обратно, не переставая всхлипывать. Прасковья держала Ладу за плечи, шепча ей что-то низким, успокаивающим голосом.

Ева быстро оглядела комнату.

Слишком много людей. Слишком мало воздуха. Слишком легко начнется паника, если она даст ей первый звук.

— Лишние — вон, — сказала она. — Бригта — вода и бульон потом. Марта — никого не пускать. Лис — с мальчиком за дверью, но не уходи далеко. Хельда, Марена, Прасковья — со мной.

— Я останусь, — резко сказала Селеста от порога.

Ева обернулась.

Та стояла в дверях, белая от возмущения и любопытства, как человек, который не намерен упустить чужой позор, даже если тот пахнет кровью и потом.

— Нет, — сказала Ева.

— Вы забываетесь.

— Вы мешаете.

Селеста шагнула внутрь.

— Совет должен видеть, до чего вы довели дом.

Ева выпрямилась.

— Совет увидит, как этот дом перестал выкидывать людей умирать за воротами, — сказала она. — А вы либо уходите, либо я велю выставить вас вместе с вашими мехами.

На миг повисла тишина.

Лада застонала так, что воздух в комнате натянулся, как струна.

Кайрен появился у Селесты за плечом.

— Выйди, — сказал он тихо.

Она резко повернула голову.

— Ты позволяешь ей говорить со мной в таком тоне?

— Я велю тебе выйти.

Ева не видела его лица целиком — только профиль, слишком жесткий даже для него. И этого было достаточно, чтобы Селеста замолчала.

Она вышла, но взгляд, который успела бросить на Еву, был уже не просто злым.

Обещающим.

Дальше мир сузился.

До женского дыхания. До мокрых волос на висках. До горячих рук. До боли, от которой Ладу уже почти трясло. До голосов Хельды и Марены, коротких, деловых, без суеты. До тазов с теплой водой. До полотна. До дрожащих пальцев, которые нужно было распрямить. До того, чтобы не дать женщине сломаться раньше, чем придет нужный момент.

Снаружи кто-то ходил. Шептался. Совет ждал. Селеста, вероятно, кипела от ярости. Кайрен не уходил — Ева чувствовала это по тому, как время от времени скрипела доска у двери. Но все это было далеко.

Слишком далеко.

— Смотри на меня, — сказала Ева, когда Лада в очередной раз судорожно закусила губу. — Не вниз. На меня. Дыши. Еще. Вот так. Не спеши. Ты не одна.

— Я не могу… — выдохнула женщина сквозь зубы.

— Можешь. Просто сейчас не красиво и не быстро. Но можешь.

— Миледи… если ребенок…

— Пока не говори “если”.

Это длилось долго.

Слишком долго для чужого страха. И, возможно, в самый тяжелый момент Ева действительно усомнилась — не в том, что нужно делать, а в том, успеют ли они. Хельда поймала ее взгляд, и в старых, выцветших глазах было то же самое: не паника, а холодный счет времени и сил.

Потом что-то изменилось.

Едва заметно сначала. Новый крик. Иное напряжение. Марена, стоявшая ниже, вскинула голову.

— Еще, — сказала она резко. — Сейчас, Лада. Сейчас!

Ева подалась вперед, удерживая женщину за плечи. Лада закричала так, будто вместе с этим криком рвалась не только боль, но и вся ее жизнь.

И в следующую секунду комнату разрезал другой звук.

Тонкий.

Сердитый.

Живой.

Детский плач.

На мгновение все замерли.

Потом Хельда громко выдохнула и выругалась уже с таким облегчением, что Ева едва не рассмеялась.

Марена подняла ребенка выше, быстро обтирая полотном.

— Девка, — сказала она хрипло. — Злая. Значит, жить будет.

Лада не сразу поняла. Смотрела в потолок пустыми глазами, тяжело дыша, будто еще не верила, что не умерла в этом крике. Потом услышала плач. Лицо ее дрогнуло. И женщина заплакала уже иначе — не от боли, а как плачут те, кого внезапно отпустила смерть.

Ева только тогда почувствовала, что у нее дрожат руки.

Дверь приоткрылась.

— Ну? — хрипло спросил мужской голос снаружи.

— Живы, — рявкнула Хельда. — Оба! И если кто ввалится раньше, чем я скажу, огрею ковшом!

За дверью кто-то всхлипнул, кто-то, кажется, перекрестился. И почти сразу по двору прокатился тот особый, мгновенно узнаваемый гул, который бывает, когда плохую весть ожидали слишком долго, а пришла хорошая.

Ева села на край койки, потому что ноги вдруг стали ватными.

Марена подала ей туго завернутый сверток.

— Подержите, миледи.

Ева взяла девочку на руки.

Та была красная, сердитая, сморщенная и самая прекрасная живая тяжесть из всех, что ей доводилось держать за последние дни. Маленькое лицо морщилось, ротик открывался для нового крика, кулачок бился о воздух с упрямством, которому позавидовал бы и взрослый северянин.

— Вот и все, — тихо сказала Ева не ребенку даже, а всем сразу. — Вот и хорошо.

Когда она вышла из комнаты, держа на руках сверток, во дворе было так тихо, будто весь дом разом перестал дышать.

Потом раздался первый женский плач — радостный, громкий, не сдерживаемый. За ним второй. Кто-то из шахтеров выругался с таким облегчением, что Бригта потом, наверное, еще неделю бы припоминала ему эти слова. Тишка рванулся к двери с таким лицом, будто сейчас лопнет от страха и счастья одновременно.

— У тебя сестра, — сказала ему Ева.

Мальчик застыл. Потом заплакал уже всерьез — не от страха, а от того, что не выдержал.

И именно в эту минуту Селеста поняла, что проиграла сцену.

Это было видно так отчетливо, что Еве даже не нужно было смотреть на нее долго. Все уже свершилось без слов. Совет стоял во дворе благородного дома, а люди — слуги, шахтеры, вдовы, дети, прачки — смотрели не на представителей власти и не на родню лорда.

На нее.

Кайрен стоял чуть в стороне. И когда Ева подняла голову, их взгляды снова встретились.

Она увидела в его лице многое. Усталость. Сдержанную ярость. Тот мрачный, опасный свет, который появлялся у него, когда события заходили дальше обычного контроля.

Но еще — уважение.

Настоящее.

Неохотное. Тяжелое. Без единого мягкого жеста.

И потому гораздо более сильное, чем любая благодарность.

Седой представитель Совета подошел первым.

— Значит, это