Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

— Почему вы показали это мне?

Он не обернулся сразу.

— Потому что сегодня весь двор выбрал вас раньше, чем меня, — сказал он. — И если вы не будете знать, кто именно хочет это сломать, я потеряю еще больше, чем уже потерял.

После этих слов он вышел.

А Ева осталась стоять посреди теплой малой комнаты, с запахом крови, мыла и хлеба в воздухе, и впервые за все время по-настоящему почувствовала вес того, что они подняли.

Дом ожил.

И теперь за него начнется настоящая война.

Глава 9

Глава 9. Ледяная ярмарка

Ночью снег пошел сухой, мелкий, как толченое стекло.

Он царапал ставни, шуршал в щелях и оседал на подоконнике северной башни тонкой белой пылью, пока Ева сидела у окна Мирена и слушала, как мальчик спит. Спал он теперь тише, чем в первую ночь, но все еще беспокойно: иногда морщился, иногда вскидывал руку, будто защищался от чего-то во сне, иногда шептал неразборчиво, и тогда Аста, задремавшая в кресле, вздрагивала всем телом.

Ева не будила ее.

За последние дни все жили на изломе. Сам дом будто не ложился вовсе: днем принимал Совет, ночью переваривал страх, утром снова вставал на ноги, сжимая зубы. После письма Селесты, после записки из рукава человека Торваля, после родов Лады и детского крика, который весь двор услышал как знак, замок уже не мог притворяться прежним.

Слишком многое стало видно.

Мирен пошевелился, открыл глаза и сразу нашел ее взглядом.

— Опять не спите, — прошептал он.

Голос был слабым, но уже без той страшной сиплости, от которой у нее стыло внутри.

— А ты опять следишь, — так же тихо ответила Ева.

Он чуть шевельнул губами. Почти улыбнулся.

— Во дворе завтра будет шумно?

Вот оно.

За дверями башни дом гудел слухами еще со вчерашнего вечера. После осмотра Совета, после записки, после новых вопросов о мостовой лавке все словно ждали нового удара. И Ева, сидя у кровати мальчика, уже понимала: удар можно либо принять, либо увести в сторону и превратить в что-то свое.

— Будет, — сказала она. — Но хороший.

— Из-за той женщины? Которая кричала?

— И из-за нее тоже.

Мирен помолчал, потом спросил, глядя в потолок:

— Ты опять что-то придумала?

Ева невольно усмехнулась.

— Почему “опять”?

— Потому что здесь все шепчутся именно так.

Она наклонилась и поправила край одеяла у него на груди.

— Если дом хочет жить, ему придется не только дышать, но и зарабатывать, — сказала она. — А если уж люди и так идут к нам с корзинами, тканью, углем и руками, почему бы не сделать это честно и открыто?

Мирен прищурился, словно пытался догадаться раньше времени.

— Это как?

— Завтра увидишь. Из окна.

Он хотел спросить еще что-то, но закашлялся — коротко, уже не страшно. Ева поднесла ему кружку. Мирен сделал несколько послушных глотков и, возвращая ей взглядом кружку, тихо сказал:

— Отец был у меня.

— Знаю.

— Долго стоял. Думал, что я сплю.

Ева не ответила.

Мирен повернул голову к окну.

— Он сердился?

Вопрос прозвучал с той осторожностью, которую дети учат слишком рано, если выросли рядом со взрослыми, у которых любовь всегда приходит вперемешку со страхом.

— На себя, — сказала она после короткой паузы. — И на тех, кого слишком долго не видел насквозь.

Мирен посмотрел на нее с тем серьезным, почти взрослым вниманием, которое у больных детей бывает чаще, чем должно.

— Это значит, что он теперь поможет?

— Это значит, что он уже начал, — ответила Ева.

Мальчик кивнул и закрыл глаза, словно этой новости на ночь ему было достаточно.

Ева поднялась с кресла, расправила плечи, в которых жила тупая ломота последних дней, и вышла из башни.

Кайрен ждал ее внизу.

Не в коридоре, не у двери, будто случайно. Прямо на лестничной площадке, прислонившись плечом к каменной стене. В темном камзоле без плаща, с распахнутым воротом, будто тоже не ложился. Свет лампы скользил по резким скулам, по жесткой линии рта, по светлым глазам, в которых сейчас не было привычного ледяного отчуждения — только усталость и напряжение, ставшие за эти дни почти родными.

— Он спит? — спросил Кайрен.

— Да.

— Жар?

— Ниже. Кашель держится, но уже не рвет грудь.

Кайрен медленно кивнул. Несколько секунд они молчали. Замок вокруг был тих: редкий скрип доски, далекое бряцание цепи у ворот, шорох снега по стеклу. Ночь между ними снова стала слишком тесной.

— Вы не спали, — сказал он наконец.

— Вы тоже.

— Это не ответ.

— Это наблюдение.

Угол его рта дрогнул. Усталое, почти незаметное.

— Что вы хотите сделать завтра? — спросил он.

Ева облокотилась на холодные перила.

— Я хочу выйти из их игры раньше, чем они снова подожгут что-нибудь или отравят полки. Совет хочет цифры? Мы дадим цифры. Люди и так идут к нам? Мы сделаем это законно и открыто. Зимняя ярмарка в западном дворе. Наши травы, повязки, мыло, горячая еда, простые настои, зелень из теплицы, все честно и на глазах. За монету, обмен или запись в открытую книгу — без мостовой лавки, без “секретных вычетов”, без родни Торваля.

Кайрен слушал не перебивая.

— Вы хотите ударить по лавке у моста публично, — сказал он.

— Я хочу сделать так, чтобы люди увидели разницу на вкус, на запах и на цену, — ответила Ева. — После этого мостовая лавка сама станет вопросом времени.

— А Совет?

— Пусть видит, что дом может не только жрать запасы, но и рожать доход. Вдовы работают. Женщины из артели получают еду и соль. Шахтеры покупают не труху, а то, что помогает. Больные быстрее встают. Кухня не выбрасывает остатки. Прачечная не гноит белье. Все это можно посчитать.

Кайрен смотрел на нее так долго, что ей стало ясно: он уже прикидывает не только деньги, но и опасность.

— Это будет толпа, — сказал он. — Враги, если захотят ударить, получат идеальное прикрытие.

— Они и так его получают каждый день. Разница только в том, что завтра мы будем готовы.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказала Ева. — Но если сейчас снова спрятаться за двери, Селеста и Торваль выиграют раньше, чем мы развернемся.