Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

— По миске в руки! Не троим на одного! Ты, мальчишка, не тяни ложку в котел, я тебе не собственная тетка!

— А если добавки? — жалобно спросил тот самый мальчишка из поселка.

— Отработаешь дровами — получишь добавки!

Двор рассмеялся, и мальчишка тоже.

У стола Марты звякали монеты. У стола обмена Рина уже успела поссориться с тремя бабами и уладить с четырьмя. Лис, с серьезным видом взрослого человека, выдавала повязки и мыло строго по счету, а когда кто-то пытался урвать лишнее, смотрела так укоризненно, будто перед ней были не взрослые шахтеры, а провинившиеся котята.

Хельда сидела как королева над своими травами. Кто-то спрашивал громко, кто-то — шепотом, но всем она отвечала одинаково: что можно, чего нельзя, сколько брать, когда не дурить и идти сразу в лечебницу.

Ева не стояла без дела ни минуты. То отнесет миску горячего бульона старухе, которой стало дурно от духоты, то глянет на покрасневшую детскую шею, то проверит, не слишком ли жидок морс, то выслушает от Марены, что первая зелень ушла быстрее, чем они думали.

— Это хорошо, — сказала она.

— Это значит, завтра надо больше, — сухо отозвалась та.

— Вот потому вы мне и нравитесь.

Марена покраснела, будто ей сказали что-то неприличное, и спряталась в теплице.

Совет появился к середине дня.

Не торжественно. Просто вышли из главного крыла втроем: двое старших и тот пухлый писарь с дощечкой. За ними — Селеста, слишком хорошо понимающая, что пропустить такое нельзя. И чуть позади — Кайрен.

Он не вмешивался. Не разгонял народ. Не превращал ярмарку в военный смотр. Просто шел по двору так, что даже самые шумные замолкали на секунду, но потом продолжали делать свое. И именно это было самым важным.

Он позволил им остаться живыми рядом с собой.

Ева увидела, как седой старший остановился у стола с мазями.

— Цены? — спросил он.

Марта ответила раньше всех:

— Честные.

Пухлый писарь хихикнул и тут же стушевался под ее взглядом.

— А именно? — уточнил старший.

И тогда Рина, заикаясь от важности и ужаса, принялась объяснять про обмен, монету, цену соли, цену мыла, про то, что при мостовой лавке за такую банку брали втрое больше, а здесь все записано.

Старший слушал долго.

Потом попросил открыть книгу.

Ева не вмешивалась. Только стояла поодаль и смотрела, как Рина дрожащими пальцами подвигает записи, как писарь быстро считает что-то на своей дощечке, как второй советник берет со стола баночку, нюхает мазь и потом переводит взгляд на мостовую сторону двора так, будто мысленно сравнивает два мира разом.

Селеста, конечно, не выдержала.

— Какая прелесть, — сказала она негромко, но достаточно, чтобы услышали рядом. — Моя кузина превратила северный дом в улицу и теперь этим гордится.

И в этот момент из толпы выступила Прасковья.

— Нет, госпожа, — сказала она просто. — Она его в дом обратно превращает.

Тишина, последовавшая за этими словами, была почти прекрасной.

Селеста даже не сразу поняла, что ей ответили вслух. Повернула голову медленно, будто надеялась, что ослышалась. Прасковья стояла перед ней в простой шали, с красными от мороза руками и совершенно прямой спиной.

Кайрен не сказал ни слова.

Но Ева увидела, как второй старший советник отвел взгляд, пряча то ли усмешку, то ли нечто более опасное.

Ярмарка жила дальше. Даже ярче.

Под вечер снег перестал сыпать и из-за плотных туч выдавилось редкое северное солнце — бледное, как старое серебро. На стеклах теплицы оно зажгло холодные блики. Пар от котлов стал золотистым. Над двором запахло медом: кто-то принес еще кувшин, и Бригта добавила его в морс, чтобы согреть женщин после дороги.

Дети уже носились между столами с кусками теплой лепешки в руках. Шахтеры смеялись громче обычного. Две вдовы спорили из-за пучка сушеной мяты с таким азартом, будто речь шла о приданом. Фарн, все еще бледный, но уже без лихорадочного серого налета, сидел на лавке с костылем и, по мнению Евы, слишком внимательно следил за всем сразу.

Она хотела отправить его обратно в лечебницу. Не успела.

Кайрен подошел сам.

Он появился рядом тихо, как всегда для такого крупного человека, и Ева ощутила его прежде, чем увидела — по тени, упавшей на стол с повязками, и по тому, как сразу напряглась Лис.

— Если вы скажете, что я опять слишком много стою на ногах, я буду грубить, — сказала Ева, не оборачиваясь.

— А я, возможно, даже не стану делать вид, будто удивлен.

Она все-таки повернула голову.

Кайрен смотрел не на нее. На двор. На людей с мисками, на женщин у трав, на Рину над книгой, на Марену в теплице, на Прасковью, спорящую с кузнецом о цене досок.

— У вас получилось, — сказал он тихо.

Не “у нас”. Пока еще не “у нас”.

Но и этого было достаточно, чтобы у Евы внутри что-то дрогнуло.

— Это только первый день, — ответила она.

— Именно поэтому это и опасно.

Вот теперь она посмотрела на него внимательнее.

— Вы кого-то увидели?

— Я увидел слишком многое, — сказал он. — И почти ничего, за что можно взять сразу.

Это прозвучало слишком мрачно даже для него.

— Торваль?

— На людях он безупречен. Селеста — тоже. Но те, кто служит им, начали нервничать. Мой человек видел у складов двоих лишних парней из мостовой лавки. Я велел выставить еще караул.

Ева медленно выдохнула.

— Значит, бьют не по двору. По запасам.

— Или по вам.

Она хотела отмахнуться. Не смогла. Потому что мысль уже жила рядом все утро, как заноза под ногтем: чем лучше идет дело, тем труднее оставить ее в живых как досадную странность.

— Тогда вам лучше не отходить далеко, — сказала она.

Кайрен наконец посмотрел на нее.

И в этом взгляде на короткую, опасную секунду исчезли и ярмарка, и Совет, и снег, и люди вокруг. Остался только западный двор, запах горячего хлеба, ее щеки, раскрасневшиеся от холода и работы, и его слишком пристальное молчание.

— Я и не собирался, — сказал он.

Она первой отвела глаза.

И сразу же услышала крик.

Не испуганный. Предупреждающий.

— Огонь!

Все во дворе замерли.

Потом разом повернули головы.

Дым шел не от кухни. Не от котлов Бригты. Густая, черная струя поднималась за дальним углом западного двора