Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Внутри медальона был крошечный портрет.

Женщина лет двадцати, с темными, почти черными волосами, прямым взглядом и тонким северным браслетом на запястье. Не изящная южная красавица вроде Селесты. Живая. Сильная. И почему-то — до боли знакомая по тому осколку памяти в холле, где по лестнице сбегал мальчик с деревянным мечом, а темноволосый мужчина улыбался кому-то сверху.

— Ильва, — сказал Кайрен так тихо, что это слово почти не прозвучало.

Ева подняла на него глаза.

— Ваша первая жена?

Он не ответил сразу. Смотрел на портрет так, будто весь западный двор, пожар, Совет, Селеста и даже она сама отступили за край комнаты.

Потом медленно положил медальон на стол.

— По северному огню — да, — сказал он. — Для столицы… нет. Для них она всегда была ошибкой.

Хельда очень медленно опустилась на стул.

— Матерь зимы, — пробормотала она. — Так вот почему.

Ева взяла верхний лист из пачки.

Почерк был женский, твердый, старомодный.

Если я не успею передать это сама, значит, в доме снова победили не честь, а родовая трусость. И если тот, кто откроет этот ящик, еще умеет отличать правду от удобства, пусть знает: Ильва Ренн была первой женой моего сына по старому северному обряду у огня. Брак заключен при свидетелях — при мне, при жреце Бране и при управителе Хальварде. Мирен рожден в доме и в праве. Все иное — ложь, продиктованная страхом перед столицей и жадностью нашей родни.

Подпись внизу была размашистой, резкой.

Леди Эстрид Ард-Ровальд.

Старая леди.

Ева перечитала еще раз. Пальцы похолодели.

— Бран, — сказала она тихо. — И Хальвард. Что с ними стало?

Кайрен смотрел в стол.

— Бран умер зимой на дороге к монастырю. Сказали — сорвался в овраг в метель. Хальвард через месяц после этого погиб на мосту. Конь понес.

— Удобно, — проговорила Хельда.

Никто не стал спорить.

Ева перевернула следующий лист.

Это оказался не просто рассказ старой леди. Книга под бумагами была частью домашнего регистра — вырванный раздел с печатью дома и старым северным знаком. На полях стояли дата, имена свидетелей и подпись Кайрена. Его собственная. Молодая, резкая, но узнаваемая.

И ниже, отдельной строкой:

Мирен Ард-Ровальд, рожденный в праве домашнего огня.

Не бастард.

Не возможный наследник на крайний случай.

Законный сын по северному праву.

Ложь о наследнике встала перед ними не словами, а чернилами.

Ева подняла глаза.

— Вы знали, что запись существует?

Кайрен медленно ответил:

— Я знал, что она была. — Голос его звучал глухо. — После смерти Ильвы мне сказали, что Бран сжег копию, чтобы не дать столице разорвать дом. Потом погиб он. Потом Хальвард. Потом мать сказала, что лучше спрятать мальчика под именем бастарда, чем дать Селесте и Совету повод забрать его совсем.

— И вы согласились, — сказала Ева.

Он посмотрел на нее.

В его взгляде не было оправдания. Только старая, тяжелая вина, которую он давно привык носить как часть тела.

— Я согласился оставить его в живых любой ценой, — сказал Кайрен. — И заплатил за это тем, что позволил назвать его тем, кем он не был.

Ева молчала.

Потому что сейчас легко было ударить еще раз. И, возможно, заслуженно. Но не это было главным.

Главным было другое.

— Здесь есть еще что-то, — сказала она и потянулась к последним бумагам.

Третий сверток был перевязан уже не лентой старой леди, а простой бечевкой. Почерк на верхнем листе оказался другим.

Женским.

Более тонким. Более острым.

И узнаваемо похожим на нервные, изломанные обрывки, которые уже всплывали в памяти Эвелины.

Ева замерла.

— Это ее, — прошептала Рина с кровати. — Леди Эвелины.

В комнате стало тихо до звона.

Ева развернула лист.

Если со мной что-то случится, пусть хоть один человек знает: я не сошла с ума и не выдумала женщину с портрета.

В башне есть заколоченная детская. В ней остались вещи мальчика, которые не должны были сохраниться, если он “родился после смерти матери”, как мне повторяет Селеста. Там же — половина вышитой накидки Ильвы Ренн, вторая половина которой лежит в этом ящике. Значит, кто-то переносил вещи из старой детской уже после официальной “зимней лихорадки”, от которой, как мне сказали, умерла первая жена Кайрена.

Марта боится. Рина знает больше, чем говорит. Торваль лжет, как дышит. А письмо, пришедшее из столицы от имени мужа, слишком удобно велит мне не совать нос в семейные архивы. Я не верю, что Кайрен писал это сам.

Если я ошибаюсь — меня назовут дурой. Если права — меня постараются заставить замолчать. Но хуже всего не это. Хуже то, что Ильва, вероятно, умерла не от болезни. И мальчик в башне — вовсе не бастард, а законный сын, которого кому-то нужно было сделать лишним.

Подписи не было.

Не требовалась.

Ева поняла вдруг с такой силой, что на секунду перестала дышать: Эвелину сослали не только за то, что она была неудобной женой. Ее убирали с дороги. Потому что она слишком близко подошла к правде.

— Она знала, — сказала Рина хрипло. — И потому тогда ночью хотела уехать. Говорила, надо самой отвезти бумаги его светлости, не через дом. А утром…

— Упала с лестницы, — закончила Ева.

Кайрен сжал край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Письмо, — произнес он медленно. — Какое письмо?

Рина зажмурилась, будто ждала удара.

— Из столицы, ваша светлость. С вашей печатью. Там было велено оставить вопросы и жить тихо, иначе леди отправят на север без содержания и без имени. Она… она после этого и сломалась. А потом…

Кайрен обернулся к ней так резко, что девушка вжалась в подушки.

— Я не писал такого письма.

В это Ева поверила сразу. Не потому что он был безгрешен. Просто в этих словах не было ни тени игры.

— Значит, его писали вашим именем, — сказала она.

— Да.

— И Селеста знала, что Эвелина ищет именно это.

Хельда мрачно кивнула.

— Потому и били по голове, а не по рукам.

Повисло тяжелое молчание.

Кайрен медленно взял последний лист из свертка. Это была маленькая записка — не письмо, скорее обрывок, торопливо написанный и не отправленный.

Если я доеду до него сама, он поверит не клану, а