Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Ни подписи. Ни даты.

Только это.

Ева смотрела на строки и впервые за все время почувствовала не только жалость к прежней хозяйке тела, но и глухую, злую нежность. Эвелина не была просто тихой, сломанной женщиной. Она дошла до страха, поняла, что ее убирают, и все равно пыталась довезти правду.

Ей не дали.

Кайрен выпрямился.

Лицо его стало тем самым — не ледяным, а страшно спокойным. Так выглядят решения, после которых дом уже никогда не останется прежним.

И именно в эту секунду дверь открылась.

Селеста вошла без стука.

На ней уже не было дорожного плаща, только темно-серое платье и мех на плечах. Лицо безупречно спокойное. Глаза — чуть прищуренные.

— Я ищу кузена, — сказала она, и взгляд ее сразу же упал на бумаги на столе. На ящик. На раскрытый медальон. На листы в руках Евы.

На мгновение — одно только мгновение — маска с нее спала.

Узнавание.

И страх.

Потом все исчезло.

— Какая трогательная сцена, — произнесла она, уже вполне владея голосом. — Надеюсь, вы не устроили здесь новый спектакль из копоти и старой бумаги?

Ева положила ладонь на записки Эвелины.

— Это не спектакль, Селеста. Это ваш конец.

Селеста перевела на нее взгляд и улыбнулась. Почти ласково.

— Моя дорогая, не стоит так торопиться. Старые тряпки, записи мертвой женщины и северные сказки о браке у огня — не повод разрушать род.

— А ложь о наследнике? — тихо спросил Кайрен.

Она повернулась к нему, и теперь в ее лице впервые проступило настоящее раздражение.

— Кузен, ты же не собираешься всерьез…

— Отвечайте, — сказал он.

Не громко.

Но воздух в комнате изменился так резко, что даже свеча затрепетала.

Селеста вскинула подбородок.

— Я собираюсь ответить, что Ильва была твоей глупостью, а не женой. Что Мирен выжил только потому, что клан дал тебе возможность скрыть позор под словом “бастард” вместо того, чтобы разорвать Север на части. И что твоя нынешняя жена, судя по всему, слишком рада рыться в старом пепле, чтобы понимать цену последствий.

Ева успела увидеть, как у Кайрена дрогнула скула.

— Последствия уже здесь, — сказал он. — В башне, в лавке у моста, в письмах с моей печатью и в женщинах, которых сталкивают с лестницы, если они начинают читать слишком внимательно.

Селеста побледнела.

— Следите за тем, что говорите.

— Нет, — спокойно сказал Кайрен. — Теперь — вы.

Он взял из ящика лист с домашним регистром, поднял так, чтобы она увидела.

— Моя подпись, подпись матери, Брана и Хальварда. Домашний огонь. Признание Мирена. Вы называете это сказкой?

На этот раз Селеста не сразу нашлась с ответом.

И этого хватило.

Ева увидела, как в нем что-то окончательно переломилось. Не в пользу ее самой — в пользу правды, от которой он слишком долго отворачивался.

— С этого часа, — сказал Кайрен, не сводя глаз с кузины, — вы заперты в своих комнатах. Без переписки, без гостей, без права покидать восточное крыло. До решения Совета и моего суда.

Селеста резко шагнула вперед.

— Ты не смеешь.

— Смею.

— Ради нее? — Она кивнула на Еву с таким презрением, будто перед ней была не хозяйка дома, а пятно на скатерти. — Ради женщины, которая явилась сюда из столицы и за считаные дни настроила против тебя весь дом?

Кайрен даже не посмотрел на Еву.

— Ради сына, — сказал он. — И ради того, что я слишком долго позволял вам называть заботой.

Селеста открыла рот. Закрыла. И в этот момент впервые за все время стала видна не как безупречная кузина, а как человек, который понял: это не очередной спор, который можно пережить с гордо поднятой головой.

Она отступила на шаг.

— Ты пожалеешь, — сказала она тихо.

— Уже пожалел, — ответил Кайрен.

Он подошел к двери и распахнул ее.

На пороге стояли двое стражников. Не люди Торваля. Другие. Те самые, о которых он говорил Еве: которых нельзя купить.

— Леди Селесту в восточное крыло, — произнес Кайрен. — Никого к ней не пускать. Из ее комнат вынести все бумаги, чернила и печати. Сейчас же.

Селеста не закричала. Не сломалась. Только посмотрела на Еву так, что по позвоночнику у той прошел холод.

— Вам не хватит времени насладиться победой, кузина, — сказала она.

И вышла, не дожидаясь, пока ее поведут силой.

Дверь закрылась.

В комнате остались тишина, запах дыма и бумаги на столе.

Кайрен не обернулся к Еве сразу. Стоял, упершись ладонью в косяк, будто держал не дерево, а самого себя.

— Вы выбрали, — сказала Ева.

Он повернулся.

— Нет, — ответил он тихо. — Я слишком поздно перестал выбирать их.

Это было страшнее оправдания.

Потому что в этом впервые было полное признание.

Ева посмотрела на бумаги. На письмо старой леди. На запись о рождении. На кривые строчки Эвелины. На половину детской накидки. Все сходилось слишком безжалостно.

— Значит, Ильва умерла не так, как говорили, — сказала она. — Бран и Хальвард тоже. И если Эвелину убирали по той же схеме, то в доме есть человек, который много лет чинит одно и то же под разными лицами.

— Торваль, — глухо сказал Кайрен.

— Или кто-то за ним.

Он резко поднял голову. И Ева поняла: да, он уже думает об этом. О том, что слишком чисто для одной кузины. Слишком системно для одного управляющего.

— Что в заколоченной детской? — спросила она.

Кайрен посмотрел на темный ключ у себя в ладони.

— Идемте.

Они поднялись в башню вдвоем.

Мирен спал. Аста осталась при нем. Увидев их, только отодвинулась в сторону, ничего не спрашивая. Ниже, за лестничным поворотом, находилась дверь, которую Ева прежде видела только издалека. Заколоченная, с серой пылью на досках и следами старых, давно сорванных печатей.

Кайрен сам выдернул первую доску.

Звук сухого ломающегося дерева ударил по нервам сильнее, чем следовало бы. Еще одна доска. И еще. Потом ключ вошел в старый замок с таким скрипом, будто дверь не открывали целую жизнь.

Запах оттуда вышел первым.

Пыль. Старое дерево. Лаванда, почти выветрившаяся. И время.

Комната была небольшой. Детской. Это стало видно сразу, даже сквозь запустение. Низкая кроватка. Игрушечный деревянный конь без одной ноги. Скамья у окна. На стене — выцветший рисунок темных елей и серебряных