Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Потом Кайрен оттолкнулся от стены.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам стражу на ворота, двух людей у двора, еще двоих — у складов. Все покупки и обмен — через ваши столы и мои печати. Ни одного товара из кладовых без отметки.

— Мне нужны доски под прилавки, ткань на навес, котлы, медная мера и две счетные книги.

— Будут.

— И еще…

Она осеклась.

Кайрен вскинул бровь.

— Вы неисчерпаемы.

— Мне нужен ваш герб на вывеске.

Он не сразу ответил.

— Зачем?

— Потому что люди должны видеть: вы не отрекаетесь от этого двора, — сказала Ева. — И потому что, если Совет захочет назвать ярмарку самодеятельностью опальной жены, я хочу, чтобы им пришлось смотреть на ваш знак.

Теперь он молчал дольше.

Ева уже решила, что зашла слишком далеко, когда Кайрен тихо произнес:

— Утром вы его получите.

И от этого простого обещания по коже вдруг прошел странный, совершенно несвоевременный жар.

Не благодарность. И не радость. Что-то опаснее.

Он подошел к ней ближе — всего на шаг, не более. Но для ночной лестницы и этого хватило.

— Ева, — сказал он тихо, впервые так, будто имя не резало ему язык, — если завтра что-то пойдет не так, вы не будете геройствовать во дворе в одиночку.

Она вскинула глаза.

— То есть роды при Совете вам уже хватило?

— Мне хватило вас с окровавленными руками посреди двора и людей, которые готовы были идти за вами хоть в пожар, — сказал он слишком ровно. — В следующий раз я предпочту быть ближе.

Слова остались между ними, как незакрытая дверь.

Ева хотела ответить чем-нибудь острым, спасительным, привычным. Не смогла. Только сказала:

— Тогда не опаздывайте.

В его взгляде мелькнуло то самое мрачное, короткое веселье, которое появлялось у него редко и оттого било сильнее любой ласки.

— Постараюсь, — сказал Кайрен.

И ушел вниз по лестнице, оставив ее одну с холодными перилами, шуршанием снега и слишком ясным ощущением, что опаснее врагов иногда бывают именно такие спокойные обещания.

К утру западный двор превратился в маленький северный город.

Снег счищали лопатами еще до рассвета. Ольд ругался на каждую доску, которую тащили под прилавки, но ставил их так прочно, будто собирался зимовать под ними сам. Бригта заняла кухню как полководец батарею: в двух котлах уже булькал густой капустный суп, в третьем — мясной бульон, а на длинном столе рядком стояли крынки с горячим ягодным морсом, хлебные лепешки и горшки с топленым жиром для мазей. Марта сидела у отдельного стола с двумя книгами, чернильницей и деревянной коробкой под монеты, и выглядела страшнее любого привратника.

— Это не ярмарка, а военная кампания, — пробормотала Лис, пытаясь натянуть холстину над прилавком с мылом.

— Так и есть, — буркнула Бригта. — Только тут хоть пахнет лучше.

Хельда с Мареной раскладывали пучки сушеных трав, баночки с мазями, мешочки с травяными смесями и маленькие свертки соли, честно подписанные углем: от кашля, для перевязки, для горячей воды, для растирания, для детей. Ни одного красивого слова сверх того, что действительно было внутри.

— Пиши крупнее, — велела Хельда одной из девчонок. — А то потом скажут, не разобрали и лечились не тем.

— Они и так скажут, — заметила Прасковья, вытаскивая из корзины деревянные ложки и миски.

— Пусть, — отрезала старуха. — Зато у нас будет написано.

В теплице, несмотря на мороз, уже пахло землей и молодой зеленью. Марена с двумя подростками срезала первый лук и щавель — не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы суп во дворе пахнул не только солью и жиром, а чем-то живым, весенним, невозможным в этом ледяном камне.

Ева ходила между прилавками и считала. Не деньги — силы.

Здесь вода. Здесь соль. Тут повязки и мыло. Там травы и настои. У стены — горячая еда. У двери лечебницы — скамьи для тех, кому станет дурно или просто нужно сесть. Под навесом — стол для обмена: яйца на мыло, шерсть на повязки, дрова на настой, зелень на соль. Никаких скрытых долгов. Никаких бумаг, которых люди не понимают. Все вслух и на глазах.

К восьмому часу пришел кузнец с железной перекладиной, на которую повесили доску.

На доске углем и красной краской было выведено:

СЕВЕРНЫЙ ДВОР. ЧЕСТНАЯ ЯРМАРКА

Ниже — простой перечень: еда, травы, мази, белье, обмен.

И над всем этим — герб Ард-Ровальдов.

Когда Кайрен сам принес эту доску и велел прибить ее к воротам западного двора, разговоры во всем замке стихли так резко, будто кто-то сжал горло дому.

Ева видела это из окна лечебницы.

И видела, как Селеста, стоявшая на галерее второго этажа, побледнела не хуже вчерашнего.

Она появилась во дворе почти сразу.

Разумеется — в дорожном сером, в высоких сапогах, в мехе на плечах и с выражением лица, с которым пристойные женщины смотрят на уличных музыкантов, если тех вдруг впустили в бальный зал.

— Значит, ты решила добить наш род не только при Совете, но и при простолюдинах, — сказала она, останавливаясь у первого прилавка.

Ева не подняла головы от связок трав.

— Доброе утро и вам.

— Это выглядит как торжище.

— Потому что это и есть торжище. Просто честное.

Селеста скользнула взглядом по баночкам, по деревянным ложкам, по столам с едой.

— Ты продаешь горячий суп под гербом Ард-Ровальдов.

— А вы предпочли бы под ним продавать гнилую мазь и пыль в мешочках?

Селеста улыбнулась. Очень тонко. Очень холодно.

— Ты слишком полагаешься на милость толпы.

— А вы слишком долго полагались на их голод.

По лицу кузины пробежала короткая тень настоящей злости. Но тут у ворот загудели голоса, и ей пришлось отступить.

Пошли люди.

Сначала немного — самые смелые, те, кто и без того уже бывал у западного крыла. Прасковья с корзиной яиц и клубком шерсти. Шахтер с женой, решившие взять мазь на руки и мыло для детей. Две старухи из деревни за теплым супом и солью. Потом еще. И еще.

Через полчаса двор наполнился тем живым, вкусным шумом, который не сделаешь искусственно: стук деревянных чашек, смех, запах горячего хлеба, дыма, лука, ягодного морса, смазанной кожи, мороза на шерстяных рукавах. У котлов Бригты уже стояла очередь, и кухарка, красная от жара, орала