Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

Я успела увидеть краем глаза обрыв. А потом земля исчезла из-под ног.

Мир перевернулся. Воздух взревел в ушах. Мы летели. Его тело сковывало мое, закрывало со всех сторон, принимало все удары на себя. Я чувствовала, как его спина бьется о камни, как он глухо стонет от боли, но не разжимает рук. Мы катились вниз по склону, падали, скользили по мокрой траве и острым камням.

Глава 19

Я открыла глаза — и меня ослепил яркий свет. Я тут же зажмурилась, не увидев, где именно нахожусь. Сердце билось так, будто мое тело всё ещё падало с обрыва в пустоту. Я попыталась вдохнуть глубже, но тупая боль, засевшая где-то в районе грудной клетки, не позволяла.

В этот момент я поняла: вокруг не лес, не ночь, не холодная земля. Здесь пахнет спиртом и лекарствами, горит яркий свет.

Я в больнице.

Я слышала гулкие шаги где-то за дверью, писк аппарата рядом. С трудом повернула голову и увидела свою руку — игла в вене, бинты на коже. Сознание возвращалось медленно, всплывало обрывками — падение, ветер в ушах, его руки, крепко сжавшие меня.

— Артур…

Тут же забыв про боль, я резко села и огляделась. Пустая, белая палата. В ней только я одна.

Если я здесь — где же остался он?

Я помнила, как он обхватил меня, как прикрыл собой, как стал моим щитом. Моим всем.

— Артур! — уже громче крикнула я.

Дверь приоткрылась. Медсестра в белом халате заглянула внутрь.

— Вы очнулись? Хорошо. Вам нужно отдыхать…

— Где он? — я попыталась сорвала с себя капельницу. — Мужчина, который был со мной…?

Она отвела глаза.

— Вам нельзя сейчас нервничать…

— Где он? — я схватила её за руку, чувствуя, как паника накрывает меня с головой. — Где?

Она вырвала ладонь, и на её лице мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Вам всё объяснят... Позднее. Я сейчас схожу за врачом…

И вышла. Дверь захлопнулась, оставив меня одну в этой клетке с белоснежными стенами.

Я закрыла лицо руками. Слёзы покатились сами собой. Жив ли он? Если жив, то в каком он состоянии? Сколько боли принял на себя, пока я была в его руках?

Медсестра определенно что-то знает. Знает и скрывает правду.

Если бы он был жив, мне бы, наверное, сказали сразу. Но она промолчала…

Я больше не могла оставаться здесь, пребывая в неведении. Вырвала из руки капельницу — игла выскочила из вены, брызнула кровь. Но я уже не чувствовала боли. С трудом поднялась на ноги, пошатнулась, схватившись за тумбочку. Ноги дрожали, голова кружилась, но я не остановилась.

Шаг. Ещё шаг. Дернула дверь, выскочила в коридор.

По нему как раз спешила другая медсестра с какими-то папками. Она бросила на меня ошарашенный взгляд — видимо, выглядела я пугающе.

— Девушка! Зачем вы встали, вам нельзя! — крикнула она.

Я рванула быстрее, испугавшись, что она меня остановит. Босая, в одной больничной рубашке. По холодному полу, мимо череды закрытых дверей.

— Где он? — кричала я, не зная куда бежать, в какую из одинаковых дверей стучаться.

Я толкала одну дверь за другой — пустые палаты, чужие лица. Его нигде не было.

Внутри нарастала паника. Слёзы застилали глаза. Я побежала дальше, почти падая, почти теряя сознание, но цепляясь за стены, за поручни, за воздух — мне нужно было найти его.

И вдруг — за спиной раздались тяжелые шаги.

— Держите её! — рявкнул чей-то голос.

Я не остановилась даже тогда, когда ноги подкосились, и я упала на холодный кафель. Поднялась, больно ударившись коленями, и поползла.

Чужие руки сомкнулись на моих плечах. Я закричала, дёрнулась, забилась, как зверь в капкане. Но меня прижали к стене, скрутили, лишая возможности двигаться.

— Нет! — я захлёбывалась криком. — Не смейте! Пустите! Я должна найти его!

В этот момент игла вонзилась мне в кожу. Я продолжала отчаянно вырываться, но силы уходили стремительно. Тело стало ватным, тяжёлым, чужим.

— Нет… пожалуйста…

Мир вокруг плыл, лица санитаров и медсестер расплывались, голоса превращались в гул. Я пыталась держаться, цеплялась за сознание, но веки тяжелели.

И последней мыслью, прежде чем тьма полностью поглотила меня, было отчаянное: неужели я потеряла его? Неужели он погиб, пытаясь меня спасти?

Я не знала, сколько времени прошло. Может быть, день. Может, неделя. Всё моё существование растворилось в вязком, липком тумане, где не было ни сна, ни бодрствования. Только тошнотворная пустота. Я лежала, привязанная к кровати, не чувствуя ни рук, ни ног, и ловила себя на том, что не могу даже вспомнить собственного имени.

Сознание возвращалось медленно, болезненно. Сначала я услышала чужие голоса — глухие, будто из-под воды. Потом почувствовала прикосновение гребня к волосам. Я хотела оттолкнуть руку, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжёлым, разбитым.

Я с трудом разлепила веки. Комната показалась мне знакомой. Слишком знакомой. Тяжёлые шторы, массивная мебель, зеркало в резной раме… Я знала это место. Дом.

— Очнулась, — тихо сказала мама. Её голос был ровным, почти безэмоциональным. Она сидела рядом на краю кровати и медленно проводила щёткой по моим спутанным волосам.

Я попыталась поднять руку, но не смогла даже пальцем пошевелить.

— Ты понимаешь, — продолжала мама всё тем же ровным голосом, — что они будут колоть это снова и снова, пока ты не превратишься в овощ? Пока ты не станешь послушной…

Она наклонилась ближе, её волосы коснулись моей щеки.

— Лучше подчиниться, — прошептала она. — Поверь мне, Аврора. Это единственный способ.

Я кивнула. Не потому, что была согласна, а потому на сопротивление не осталось сил.

— А где… — едва слышно прохрипела я. — Где Шах?

Мама замерла. Щётка в её руке остановилась на полпути. Она отвела глаза в сторону, и я поняла: она думает над тем, что именно мне сказать.

— Ты же понимаешь… — наконец произнесла она медленно. — Его больше нет.

Я замерла, уставившись в одну точку. Одна-единственная слеза скатилась по щеке и упала.

Его нет.

Краски мира разом погасли. Все вокруг потеряло очертания: стены растворялись, лицо матери расплывалось, я слышала только собственное дыхание и стук сердца.

— Аврора… — тихо сказала мать. — Через два дня свадьба.

— Так скоро?

— Ты знала, что этот день наступит...

Я смотрела на неё и не узнавала. Её лицо казалось чужим, как у актрисы, играющей роль заботливой матери, но глаза выдавали усталость и страх. Она сама боялась, но выбрала путь подчинения.

— Ты должна собраться, — добавила она после паузы. — Он не потерпит