Аморальный - Алайна Салах

— Мне уже месяца два как похуй, но раз уж так хочется — расскажи, — чиркаю зажигалкой.

— У неё всё хорошо. Много работает. Пока ни с кем не встречается.

— С клоуном не сложилось? — зло вываливается из меня. — Назад я её один хуй не приму.

— Ей и не надо. — И смотрит на меня как на старую больную псину. — Порознь вам будет лучше. Диане так точно.

— Всё сказала? — цежу я, давясь едкими клубами дыма.

— Я так злилась на тебя за то, что ты, как конченая скотина себя с ней повёл… А сейчас всё равно тебя жалко. Рвать отношения всегда больно… — смотрит себе под ноги. — Я понятия не имела, что настолько.

Я сдавливаю фильтр так сильно, что никотин струёй стреляет в пищевод. Она меня добить появилась? Если ей из-за развода хуёво, нахера на меня всё это говно лить?

— Желаю тебе поскорее оправиться и по возможности стать счастливым, — заканчивает она и, задев меня плечом, съёбывает в кафе.

В две затяжки усосав сигарету, я швыряю бычок в асфальт и сажусь в машину. Руки на руле ходят ходуном. Блядский день… Блядское всё… Нахуй я вообще остановился… Поздоровался бы и свалил сразу. Если Дианка мне нахуй больше не упёрлась, то её пиздливая родственница — подавно. Жалко ей меня. Себя, блядь, пожалей.

Втыкаю дворники, на автомате газую и тут же давлю тормоз. А куда ехать-то?.. В «Остерию» уже неохота. Нихуя уже не охота. И дождь ещё этот ебанный никак не кончится.

Мобила завывает. На экране — незнакомый номер. Хочу отрубить, потому что никого, нахер, не могу слышать, но потом стопарюсь. Вдруг по металлу звонят.

— Кость, ты, что ль? — слышу знакомый шепелявый голос. — Это Паша. Бригадир. Помнишь такого?

— Паша-хомяк, — на автомате выговариваю я, глядя, как дворники хуярят по стеклу туда-сюда. — Когда на склады менты нагрянули, ты на Зелёного стрелки перевёл, и он потом полгода в малолетке сидел.

— Вот, ты вспомнил. Но не об этом звоню. Короче, это… — он начинает нервно пыхтеть. — Палыча приняли. Менты в игровую нагрянули и увели.

Пальцы стискивают руль со всей дури, аж кости гудят.

— По какому поводу?

— Глухаря подняли какого-то. Сейчас в СИЗО он. Адвокат там же, на рогах.

— Созванивались? Что говорит?

— Говорит, что пока всё хуёво. Если подтвердится, Палычу путь на Чёрный Дельфин.

Скрипнув зубами, я завожу двигатель. Башка ватная.

Бате светит поездка на Чёрный Дельфин, что означает пожизненное.

20

Шесть дней спустя

Паркуюсь в двух кварталах от СИЗО, потому что по пятницам там как обычно народу херова туча — помню ещё по первой батиной ходке. Встанешь поближе — тачек в жопу набьётся так, что до вечера хер выйдешь.

В три затяжки раздавливаю сигарету, пихаю в пиджак тридцатку для вертухаев. В списках посетителей меня нет, в компьютер не вбивали. Зайду как «адвокат из другого региона», с пометкой, что на особом контроле. За бабки здесь практически любой каприз — почти как на свободе.

У входа в СИЗО уже навалила толпа: бабы с передачками, мужики с корочками и пара кислых ментовских рож. Сразу пиздую к служебному входу, где меня должны встречать.

— Константин Викторович? — буркает коренастый мент с бычьей шеей.

— Я.

— Пройдемте.

Топаем через служебные коридоры. Камеры в некоторых местах отключены, провода болтаются. У них тут отлаженная система.

Меня заводят в комнату для свиданий — не такую, где леваков снюхивают, а в нормальную. Здесь стулья мягкие и даже чайник есть. Я, ясен хер, заплатил, чтобы не сидеть как собаки через перегородку.

— Ждите, — гавкает бык, видать, чтобы не расслаблялся. — Скоро приведут.

Прикуриваю сигарету, пепел стряхиваю в пустую кружку. СИЗО — это, конечно, пиздец. Я бы точно на шнурках вздернулся, чем хотя бы месяц вот так жить.

Минут через семь заводят его. Батя не в робе, а в гражданке — джинсы, свитер, куртка накинута на плечи. Обувь только сняли — на ногах тапки резиновые.

Бычий конвой заводит его, отстёгивает браслеты и молча съёбывается. По батиной статье такой роскоши обычно не светит, но бабки и звонки, куда надо, решают.

Молча пялится на меня, потом подходит к столу и садится. Трёт ссадины от наручников, сгребает мою пачку и запихивает в рот сигарету. Осунулся он. За неделю всё, что после откидки набрал, скинул. Только унитазы белые всё так же беспонтово сверкают.

— Думал, раньше, чем через месяц здесь хер кто появится, — сипло выдаёт он, разглядывая фильтр. — Следак — редкая паскуда. Да и статья не радужная.

— За бабки они быстро добреют. Тебе ли не знать.

Батя кивает и затягивается.

— Хомяк тебе, что ли, про меня рассказал?

— Нет, блядь, по радио передали, — мрачно стебусь. — Ты как?

— Заебись, как видишь, — он обводит рукой камеру. — Курорт. Кормят баландой, поят кипятком, гулять выводят раз в день. Ладно, хоть шмот вернули. Это ты или Хомяк подсуетился?

— Я. Как и предыдущие четырнадцать лет.

Батя быстро и жадно пыхает сигаретой, давит окурок об стол и сразу тянется ко второй.

— Табак ещё нормальный организуй, если получится. А то сено беларусское уже настопиздило.

— Попробую. Что адвокат говорит?

— А что он скажет? — он кривится. — Глухарь старый, рыли давно, и вот наконец улики нашлись. Следак намерен валить по полной. Убийство с отягчающими — там срока давности нет. Мне доска светит.

— Послужной у тебя говно, но на Чикатило не тянешь. Вырулим как-нибудь.

— Даже если и вырулишь, это минимум десятка. — Батя невесело ржёт. — Только, блядь, жир стал набирать.

— Ну, тебе не привыкать, — я снова чиркаю зажигалкой. — Как к себе домой, считай, возвращаешься.

— И главное, столько, сука, планов настроил… — батя зло сплёвывает дым. — Дом себе присмотрел на югах охуенный с бассейном. Даже попиздатей, чем у тебя.

Я молча курю. Так вот на что он собирался мои бабки потратить, пока ментовская фемида не вмешалась. Ну-ну.

— Короче, раз уж пришёл, давай это… В одиночку меня переведи нормальную. А то там, блядь, один леший вообще не затыкается, второй ссытся каждые полчаса.

— Сделаю.

— Ещё доппаёк и врача организуй. С почками у меня сам знаешь как.

Я раздражённо киваю. Перечисляет так, как будто в прошлой отсидке у него всего этого не было. И жратва нормальная была, и доппаёк, и свиданки трижды в месяц за пятьдесят косых.

— Всё сделаю. Тогда давай уж и я скажу,