Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

теперь я уже видела: художник поймал не покой. Принуждение к покою. Тот самый вид женщины, которой велели быть красивой и удобной, пока за её спиной уже решают, кто станет следующей.

Следующей.

Элинария.

Я.

Мысль ударила слишком ясно.

— «Если кровь отзовётся», — повторила я. — Они ждали именно этого. В храме печать вспыхнула. Значит, для них я не просто неудобная жена, а…

— Не заканчивай, — резко сказал Каэлин.

— Почему? Потому что вам неприятно это слышать?

— Потому что если ты права, то времени у нас меньше, чем казалось.

Тарвис подошёл к двери и выглянул на лестницу, потом плотно закрыл её снова.

— Милорд. Это письмо нельзя нести в кабинет. Не сейчас. Полдома живёт чужими глазами.

— Тогда куда? — спросила я.

Старик медленно обернулся.

— В старую архивную келью под часовней. Про неё почти никто не помнит.

Каэлин коротко кивнул.

— Хорошо. Письмо и портрет пока остаются здесь. Дверь запереть. Ключ — у меня.

— А что с Мирэной? — спросила я.

Он помедлил.

Вот он. Узел, к которому нас ведёт план книги. Имя врага среди своих. Но всё уже сложнее, чем в начале. Мирэна явно знает много, но она может быть не главным врагом, а звеном.

— С ней я поговорю сам, — сказал он.

— Нет. — Я сказала это сразу. — Теперь уже нет. Я буду там.

— Это не обсуждается.

— Тогда и письмо можете снова спрятать под тканью. И делать вид, что женщины в вашем доме просто слишком впечатлительные.

На этот раз он шагнул ко мне резко.

— Думаешь, мне нравится, что ты права чаще, чем нужно?

— Нет. Думаю, вам нравится командовать чаще, чем нужно.

Между нами осталось слишком мало расстояния. В темноте башни, под взглядом мёртвой Севейны, это ощущалось почти опасно. Каэлин смотрел на меня в упор — зло, тяжело, сдержанно. Я не отводила глаз, хотя сердце уже стучало где-то в горле.

— Ты не понимаешь, во что лезешь, — тихо произнёс он.

— А вы не понимаете, что я уже внутри.

Тарвис очень вовремя кашлянул.

— Милорд. Ссориться под портретом мёртвой невесты — плохая примета даже для нашего дома.

Каэлин отступил первым. Самую малость. Но этого хватило, чтобы воздух снова можно было вдохнуть.

— Хорошо, — сказал он холодно. — Ты пойдёшь. Но говорю сразу: одно неверное слово — и я выведу тебя оттуда сам.

— Какая забота.

— Какая усталость, — отрезал он.

Обратно с башни мы спускались ещё быстрее, чем поднимались. Письмо я больше не держала в руках, но казалось, будто его слова идут рядом, цепляясь за камень:не эта — возьмём следующую.

Когда мы вернулись в жилое крыло, у дверей покоев Мирэны по-прежнему стояла стража. Один из людей Каэлина вытянулся, увидев нас.

— Никто не входил, милорд. Никто не выходил.

— Открыть.

На этот раз Мирэна не сидела у окна. Она стояла посреди комнаты, будто знала, что мы придём уже не с подозрениями, а с чем-то хуже.

— Судя по лицам, вы нашли нечто неприятное, — сказала она.

— Мы нашли письмо Севейны, — ответил Каэлин.

Вот тогда она побледнела по-настоящему.

Не театрально. Не красиво. Живо.

— Где? — спросила она едва слышно.

— В западной башне. За портретом.

Её пальцы медленно сжались.

— Значит, оно всё-таки осталось.

— Ты знала? — голос Каэлина стал опасно тихим.

— Я надеялась.

— Не лги мне.

— А я и не лгу, — резко сказала она. — Я знала, что Севейна пыталась оставить след. Но не знала, где именно. Она не доверяла мне до конца. И была права.

Я смотрела на неё внимательно. Сейчас ложь уже ощущалась бы иначе. Но Мирэна, кажется, впервые говорила не для того, чтобы выиграть разговор, а потому что слишком долго молчала и устала от этого не меньше нас.

— Почему вы писали Элинарии? — спросила я. — И не смейте снова называть это заботой.

Мирэна перевела взгляд на меня.

— Потому что она начала задавать те же вопросы, что когда-то задавала Севейна. Потому что увидела закрытую башню. Потому что нашла старые счета из архивов и поняла, что её брак нужен не для границы. И потому что я уже один раз промолчала достаточно, чтобы потом много лет слышать, как женщина падает со ступеней во сне.

В комнате повисла тишина.

— Вы были там? — спросила я.

Она закрыла глаза на миг.

— Нет. Я слышала. Я была в нижнем коридоре. Севейна побежала наверх после ссоры. За ней пошёл он. Через минуту был крик. Потом мне сказали, что я ничего не слышала и ничего не видела. А утром её уже хоронили как несчастный случай.

— Кто? — жёстко спросил Каэлин.

Мирэна посмотрела на него очень прямо.

— Твой отец.

Я не вздрогнула только потому, что внутри всё будто застыло.

Каэлин тоже не шелохнулся. Но лицо у него стало каменным до пугающего предела.

— Вы уверены? — спросила я тихо.

— Да, — ответила Мирэна. — Я не видела самого толчка. Но я видела его на лестнице минутой раньше. Слышала его голос. И потом — как Тарвису велели забыть всё, что не было сказано при свидетелях.

Я резко повернулась к старику.

Тарвис не отвёл взгляд.

— Мне велели молчать, — сказал он глухо. — И я молчал. Потому что в ту ночь я ещё служил не Каэлину, а дому. А дом тогда значил лорда Эйрина.

— Вы знали всё это время? — выдохнула я.

— Не всё, — ответил он. — Но достаточно, чтобы потом слишком внимательно смотреть на каждую новую невесту.

Теперь стало ясно многое. Его осторожность. Его молчание. Его нежелание сразу обвинять Мирэну. Он не доверял ей, но и не считал главным чудовищем.

— Тогда почему вы не остановили свадьбу? — спросила я уже Каэлину.

Он ответил не сразу.