Под его командованием - Рея Харп

К нам подходит мужчина средних лет; он ухмыляется, переводя взгляд с меня на Роуэна. Вслед за ним идет женщина, и они оба останавливаются прямо перед нами.

— Я дожил до того дня, когда Роуэн Кинг привел женщину на наши приемы, — говорит мужчина. Женщина — полагаю, его жена — потягивает шампанское, оглядывая меня с ног до головы.

— Сенатор Гутенберг. — Роуэн кивает в знак приветствия. — Миссис Гутенберг.

— К тому же посторонняя, — задумчиво тянет миссис Гутенберг. Судя по тону, этот факт ее вполне устраивает.

— Это Дав Финнеган, — произносит Роуэн, отпуская мою руку лишь для того, чтобы по-хозяйски обвить мою талию и притянуть к себе. — И да, она моя.

То, как он это говорит, заливает мои щеки румянцем, особенно когда я вспоминаю о пробке, которую он протолкнул мне в задницу. Обещание Роуэна выебать ее, когда мы вернемся, заставляет меня сжать ноги в предвкушении.

— Приятно познакомиться, — щебечу я, но голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Финнеган? — переспрашивает сенатор, одновременно вскидывая обе брови. — Она родственница Коула?

— Ох, милая, прими мои соболезнования, — говорит его жена, подаваясь вперед, чтобы взять меня за руку.

Значит, они знали моего брата.

— Спасибо, — отвечаю я, выдавливая улыбку.

Сенатор цокает языком, снова глядя на Роуэна:

— И вы не боитесь, что они сделают ее своей мишенью?

Повисает короткая пауза, заставляющая меня тоже посмотреть на него в поисках ответов. Сделают мишенью кого? Меня? О ком он говорит? Роуэн крепче сжимает меня в объятиях, и у меня возникает стойкое ощущение, что здесь что-то не так.

— Как я уже сказал, — тянет он, — она моя. Так что, кроме того, чтобы подарить ей идеальный вечер, меня больше ничто не волнует. А теперь, если позволите...

Роуэн берет меня за руку и уводит в сторону, огибая сенатора с женой. Но как раз в тот момент, когда я прохожу мимо них, миссис Гутенберг перехватывает мою свободную руку и на долю секунды заставляет меня остановиться.

— Будь осторожна, Дав Финнеган. Иначе можешь не выбраться отсюда живой.

ДЕСЯТЬ

Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя вкус только что выпитого красного вина. Оно прокатывается по горлу с легким жжением, смешиваясь с роем нервных мурашек в животе. Роуэн сидит напротив за маленьким круглым столиком, наблюдая за мной и ожидая ответа на только что заданный вопрос.

Он сказал, что мы встречаемся. И мне бы больше всего на свете хотелось просто отдаться ему сегодня ночью, но мои мысли постоянно возвращаются к предупреждению миссис Гутенберг. Что она имела в виду? И почему Роуэн так явно избегает этой темы?

— Мне нравится давать людям право голоса, — наконец произношу я, ставя бокал обратно на стол. — Я имею в виду тех, у кого его нет. Вот почему я захотела стать адвокатом.

Это не вся правда, но я не знаю, какую часть моей слезливой истории Роуэн захочет выслушать. Уверена, он предпочел бы просто насладиться этой вечеринкой. Поэтому я решаю не рассказывать ему о своем неверном отце и о том, как он годами шантажировал нас с братом, прежде чем окончательно бросить нашу маму.

Между нами повисает молчание, и Роуэн слегка склоняет голову вправо, разглядывая меня.

— Мне кажется очень забавным, как легко я могу читать тебя, ангел. Хотелось бы, чтобы ты доверила мне свое прошлое, но, по правде говоря, я пока не дал тебе особых поводов для доверия. Ты права в своей осторожности, хотя обещаю, что тебе не о чем беспокоиться.

Мои губы слегка приоткрываются; мне нравится, как он уделяет мне внимание. Дело не в том, что я ему не доверяю. По какой-то причине я слепо верю этому мужчине. Я бы сделала все, о чем бы он ни попросил, зная, что он никогда не причинит мне вреда. Глупо? Возможно. Но я ничего не могу с собой поделать. Какую бы боль Роуэн ни причинил мне в будущем, я знаю, что оно того стоит.

— Я просто не хотела утомлять тебя подробностями, — говорю я, отмахнувшись.

— Утомлять меня? — Он фыркает. — Я хочу знать о тебе всё, Дав. Твои любимые цветы. Твое самое раннее воспоминание. Предпочитаешь ли ты смотреть на рассвет или на закат. Заодно и твой любимый цвет. Ты слишком долго жила в моей голове. И теперь я наконец-то заполучил тебя. Так позволь же мне узнать тебя полностью.

Мое изумление сменяется ухмылкой, и по телу начинает разливаться спокойствие, вытесняя нервозность.

— Мой любимый цвет? — задумчиво тяну я. — Звучит довольно просто. А я-то думала, ты захочешь узнать мой любимый кинк или еще какую-нибудь сумасшедшую вещь в этом роде.

Он улыбается, не отрывая от меня взгляда, и повисшая между нами тишина дает мне понять, что он действительно хочет получить ответы на эти вопросы.

Я поправляю браслет и откашливаюсь, отводя глаза от его настойчивого взгляда в попытке подобрать слова.

— Больше всего я люблю пионы — белые и розовые. Мое самое раннее воспоминание — как мы с Коулом играли в прятки между белыми простынями, которые мама вывесила сушиться на улицу. Рассветы меня пугают, потому что в предрассветные часы случается только плохое, так что я предпочитаю закаты. А любимый цвет? — Я широко улыбаюсь и снова смотрю в зелень его глаз. — Прямо сейчас — зеленый. Твоя очередь.

Он откидывается на спинку стула; его губы подрагивают в улыбке.

— Что бы ты хотела узнать?

— Всё, что ты можешь мне рассказать, — говорю я. — Для начала, почему ты пошел в армию? И как тебе удается оставаться таким... — Я слегка качаю головой, — спокойным, учитывая то, что происходит в стране? Ты для меня настоящая загадка.

Он не отвечает сразу. Вместо этого я ахаю, когда Роуэн притягивает меня вместе со стулом к себе; ножки стула со скрипом скользят по полированному полу. Затем я чувствую тепло его ладони, скользящей вверх по разрезу моего платья.

— Роуэн! — кричу я шепотом, оглядываясь в поисках тех, кто мог бы нас заметить.

— Мне следовало бы быть джентльменом и высидеть этот ужин, не прикасаясь к тебе. Но этот твой парфюм сводит меня с ума. Ты восхитительно пахнешь.

Я теряю дар речи, когда он снова выбивает воздух из моих легких. Я смотрю на его пухлые губы, и все, чего мне хочется — это прижаться к ним своими.

— Это правда нормально, если люди увидят нас вместе? Я имею в виду политику.

Его вторая рука обхватывает мое маленькое лицо и притягивает ближе к своему, пока между