Желание богов - Тан Ци

Внезапно до ее ушей вновь донесся голос Яньлань:

– …В картине «Хрупкая слива» семнадцатой сестры мазки изящны и красивы, это прекрасная работа…

Не успела она договорить, как раздался смех наставника государства:

– Сегодня принцесса необычайно великодушна! Помнится, в прошлом году я приобрел свиток «Три друга в зимнее время»[13] и пригласил генерала полюбоваться им вместе. Тогда ваше высочество изволили сказать: «Виден изобретательный творческий замысел, но нет духовной силы». Или я ошибаюсь, генерал?

Лянь Сун не ответил сразу. Но что бы он ни сказал, Чэн Юй не желала этого слышать. Она уже нашла себе занятие: сосредоточенно чистить мандарин, который так долго вертела в руках.

Пытаясь отвлечься, княжна старательно отделяла белые волокна, но не успела она очистить и половину мандарина, как вдруг к ней с неуклюжей поспешностью подошел какой-то юнец и заговорил:

– Ваш покорный слуга Ляо Пэйин, ведающий составлением государственной истории в академии Ханьлинь, давно восхищается талантом княжны. Слышал, ваша каллиграфия в стиле синкай[14] есть воплощение свободы и непринужденности незаурядного человека, истинное наследие самого Цзин-гуна[15]. Я также увлекаюсь каллиграфией и не смел надеяться, что сегодня мне посчастливится предстать перед вами. В следующем месяце у моей матушки день рождения, поэтому я осмелюсь просить вас написать для нее свиток с пожеланием мира и благополучия. Не соизволите ли вы выполнить мою дерзкую просьбу?

Чэн Юй слышала имя этого Ляо Пэйина, ученого из академии Ханьлинь. В прошлом году он занял третье место на государственных экзаменах, был известным молодым талантом из области Цзяннань. Ходили слухи, что он красив, как нефрит, но при этом совершенно не приемлет условностей. Чэн Юй с удивлением обнаружила, что слухи не врут: этот господин Ляо и вправду обладал весьма смелыми манерами незаурядного человека. Раз император пригласил его сегодня оценивать картины принцесс, то для всех присутствующих, включая ее саму, он выступал в роли наставника. И вот он, почтительно склонившись, просит у нее каллиграфию… И впрямь, условности для этого человека – пустой звук.

Чэн Юй серьезно посмотрела на этого господина Ляо, отложила мандарин, вытерла руки и неспешно ответила со всей положенной скромностью:

– По правде говоря, почерк княжны Хунъюй зауряден, но раз уж вы оценили его столь высоко, осмелюсь представить на ваш суд скромный плод моих усилий. Через три дня свиток доставят к вам домой, господин.

Ученый почтительно поклонился в знак благодарности и с улыбкой произнес:

– Как я смею обременять уважаемую княжну? Поскольку это я прошу свиток, то, разумеется, через три дня сам явлюсь за ним в пагоду Десяти цветов. Слышал, в вашей обители собрано множество диковинных цветов и растений. Я уже давно мечтаю их увидеть. Даже если я смогу лишь взглянуть на пагоду снаружи, это уже будет для меня величайшей честью.

Ляо Пэйин был хорош собой, и речь его звучала приятно. Как гласит поговорка, «рука не поднимется ударить улыбающегося человека», поэтому, хотя сегодня Чэн Юй и была не в духе, его болтовня не вызвала у нее раздражения. Она уже собиралась ответить, как вдруг в нескольких шагах от них раздался бесстрастный голос Лянь Суна:

– Господин Ляо, не желаете ли взглянуть на эту картину с хрупкой сливой?

Наставник государства перевел взгляд с Чэн Юй на третьего принца, затем посмотрел на Ляо Пэйина и тут же подхватил:

– Верно! Ведь именно господина Ляо император назначил оценивать картины, это его прямая обязанность. Мы же здесь лишь как случайные зрители. Господин Ляо, выскажите же нам ваше драгоценное мнение.

С этими словами он с неестественно широкой улыбкой принял из рук Лянь Суна свиток с изображением сливы и протянул его Ляо Пэйину.

Чэн Юй уставилась в пол, ни разу не взглянув в их сторону. Она лишь услышала, как Ляо Пэйин смущенно пробормотал:

– Прошу прощения за нерадивость. Благодарю вас, достопочтенные, за напоминание.

Затем он торопливо шепнул ей:

– Тогда я приду в пагоду Десяти цветов за каллиграфией через три дня?

Чэн Юй кивнула и снова принялась чистить мандарин.

Вскоре евнухи принесли стулья, император милостиво разрешил садиться, досточтимые чиновники заняли свои места, и, разумеется, ни о каком хождении туда-сюда и вольных беседах уже не могло быть и речи. Наконец-то все начали всерьез оценивать картины.

Император, восседая на возвышении, приказал слугам развернуть свитки с работами их высочеств, чтобы все присутствующие – и чиновники, и сидевшие ниже принцессы – могли их видеть.

Чэн Юнь неспроста пригласил Ляо Пэйина оценивать картины. На самом деле в господине Ляо мучительной смертью умирал художник, которого поглотила служба при дворе и заботы о хозяйственном благосостоянии страны. В свое время еще не достигшего совершеннолетия господина Ляо признали «первым талантом Цзяннани». Помимо того, что он обладал огромными знаниями и выдающимися способностями к стихосложению, он прекрасно писал картины. Его творения хвалил сам великий Ду-гун, Совершенномудрый Живописец. Тот говорил, что «одним росчерком кисти он исчерпывает всю красоту мира», и пророчил: если господин Ляо посвятит живописи еще десять лет, то превзойдет его самого.

Поэтому сегодня Ляо Пэйин выступал в роли главного судьи, и остальные чиновники не решались вставлять свои замечания. Чуть зазеваешься – и выставишь себя самодовольным дураком, размахивающим топором у ворот Лу Баня[16]. Что уж тут скажешь? Никто не хотел потерять лицо. Только наставник государства, который считал себя вне мирских условностей и потому не трясся над репутацией, изредка позволял себе сказать пару слов, увидев особенно занятные работы.

Чэн Юй вообще не чувствовала себя сколь-нибудь сопричастной к этому собранию, поэтому, когда начался разбор картин, в отличие от принцесс, готовящихся встретить врага во всеоружии, оставалась равнодушной и отстраненной.

Но когда Ляо Пэйин по императорскому повелению приступил к оценке работ, Чэн Юй вновь убедилась в его беспримерной прямолинейности. Пусть перед ним сидели принцессы, родные сестры императора, он и не подумал щадить гордость императорского дома. Оценив около двадцати картин, он выявил великое множество недостатков – то тушь слишком густая, то с тушью порядок, зато непорядок с мазками, то рука живописца нетверда, то избыток чернил заглушает суть. Даже «Осенняя лунная ночь» Яньлань не удостоилась его одобрения.

Когда слуги развернули свиток девятнадцатой принцессы, Чэн Юй из любопытства внимательно его рассмотрела. Мазки были изящны и плавны, по густоте тушь легла безупречно. Возможно, достичь такого мастерства она смогла бы лишь спустя три-четыре года тренировок. Но даже эту превосходную, казалось бы, работу Ляо Пэйин рассматривал недолго, а затем вздохнул:

– Девятнадцатая принцесса – искусная ремесленница.

Яньлань