Желание богов - Тан Ци

И все же, несмотря на то что этот маленький чиновник разнес в пух и прах работы десятка принцесс, император нисколько не рассердился, а лишь усмехнулся:

– Если ты будешь настолько строг, дражайший Ляо, мои сестры вовсе разочаруются в живописи и завтра же побросают кисти. Как тогда быть?

Ляо Пэйин, однако, прямо выразил свое несогласие:

– В «Книге ритуалов»[17] сказано: «Осознав недостатки, можно исправить себя». Ваше величество, вы вкладываете столько сил в обучение принцесс живописи именно для того, чтобы они могли увидеть свои недостатки, выправить их и так стать сильнее. Раз вы поручили мне оценить их работы, я не смею льстить или лгать, сводя ваши усилия на нет. Да, я говорю прямо, но уверен: принцессы не перечеркнут из-за этого все старания вашего величества.

Император шутливо отругал его:

– На все-то у тебя есть ответ! Я сказал тебе слово – ты мне в ответ целую речь!

Государь принял из рук евнуха Шэня чашку чая, сделал глоток и будто невзначай добавил:

– Ты нашел много изъянов в работах принцесс, и я с тобой согласен. Однако на днях я забрал у Хунъюй несколько ее картин, они мне понравились. Может, ты сможешь и их оценить?

Только что очищенный мандарин выскользнул у Чэн Юй из рук и закатился под стол.

Она прекрасно знала, каков уровень ее работ. Неужели император решил при всех выставить ее посмешищем? Что она ему такого сделала?!

Чэн Юй подперла голову рукой. Да, это будет трудно вынести. Княжна мысленно молилась, чтобы Ляо Пэйин пощадил ее – хотя бы из благодарности за обещанную каллиграфию.

Свиток медленно развернули.

В беседке вдруг воцарилась гробовая тишина. Рядом раздался сдавленный вздох.

Княжна раздраженно подумала: «Неужели все так ужасно? Когда разбирали ваши работы, я хотя бы не ахала!»

Прошло несколько мгновений, прежде чем ученый Ляо заговорил. Если прежде он говорил звонко и четко, то теперь бормотал себе под нос, будто не в силах поверить в происходящее:

– Мой учитель говорил, что я «одним мазком исчерпываю всю красоту мира». Но сегодня я осознал… Все эти годы я лишь гнался за славой. Если чья кисть и впрямь способна вобрать красоту всего сущего…

Он сделал паузу и затем твердо закончил:

– …то это кисть княжны.

Чэн Юй вздрогнула и резко подняла голову. Ее взгляд скользнул по развернутому свитку. Основной цвет был красным. Но среди ее трех работ – две в стиле «шуймо»[18] и одна «гунби»[19] – не было ни одной, где использовались бы кармин или киноварь!

Она в изумлении уставилась на императора:

– Император-брат, это не моя работа!

Государь на мгновение замер, затем беспомощно покачал головой и рассмеялся:

– Твой учитель велел тебе изобразить придворную красавицу, а ты в итоге нарисовала себя. Теперь стыдно признаваться? Я взял эти картины в твоем доме. На них нет ни печати, ни подписи. Если их нарисовала не ты, то кто?

Чэн Юй, наконец поняв, что имел в виду император, в ужасе уставилась на тот самый свиток «гунби», который мельком увидела раньше. Теперь она осознала, почему все ахнули.

На картине была изображена девушка, играющая в цзицзюй.

Одетая в яркое красное платье, она сидела на гнедом скакуне, левой рукой сжимая поводья. Правая рука была скрыта, и только часть позолоченного расписного наконечника клюшки виднелась из-под брюха лошади. Судя по всему, состязание только что завершилось.

Выражение лица девушки было расслабленным, будто она, чуть склонив голову, прислушивалась к чьим-то словам. Полуприкрытые ясные глаза, алые губы изогнуты в легкой улыбке, застывшей на губах и походившей на бутон цветка, который вот-вот должен был распуститься, – девушка выглядела настолько живой, что, казалось, еще мгновение и она сойдет со свитка.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на картину.

Эта девушка была ею.

Она и впрямь недавно играла в цзицзюй.

Да, в угодьях Извилистых потоков она часто в него играла.

Но не припоминала, чтобы когда-либо надевала красное платье.

Точнее… У нее вообще не было такого платья – сшитого из шелка и кисеи, алого, словно пламя.

Все взгляды устремились на Чэн Юй, а она все еще пребывала в оцепенении. Император сказал, что взял картину у нее дома… Значит, он забрал те три свитка, что вернула Тянь Бу…

И тут раздался спокойный мужской голос:

– Действительно, эту картину написала не княжна.

Это был очень знакомый голос. В голове у Чэн Юй загудело. Она резко подняла голову и увидела, как молодой мужчина, который сегодня почти что и не открывал рот, снова заговорил:

– Ее написал я.

И на огромную беседку обрушилась тишина.

Наставник государства, сидевший во главе стола слева, снова внимательно посмотрел на свиток. Еще когда слуги разворачивали изображение девушки, играющей в цзицзюй, Су Цзи сразу понял, чья это работа. Поэтому, услышав признание Лянь Суна, он, в отличие от остальных, не сильно-то удивился.

Хотя все знали, что великий генерал любит живопись и пишет картины сам, мало кто видел его работы – даже император. Потому совершенно естественно, что никто не распознал ни манеру нанесения мазков, ни выбор цвета, ни способы построения и воплощения замысла, столь характерные для Лянь Суна.

Наставник государства восхитился своей проницательностью и хорошей памятью. Ведь едва увидев картину, он сразу вспомнил, когда и где третий принц запечатлел этот момент.

Должно быть, более двух месяцев назад, после состязания между Великой Си и Уносу в угодьях Извилистых потоков.

В то время Су Цзи тоже был там. Его высочество, откинувшись на спинку сиденья, подперев голову рукой, наблюдал за княжной Хунъюй на поле и вдруг ни с того ни с сего произнес:

– Она должна надеть красное.

Да, эта картина не была точным отражением действительности. На ней княжна была одета в дивное и чарующее красное платье, хотя в тот день на ней точно было белоснежное одеяние из кисеи – незапятнанное, бесконечно далекое от всего мирского и чувственного.

Даос поразился собственному открытию и невольно взглянул на Лянь Суна. Тут-то Су Цзи и заметил, что, пока он прокручивал ситуацию у себя в голове, все присутствующие по-прежнему не сводили глаз с генерала.

Советники левой и правой руки, умудренные годами, старались не выказывать излишнего любопытства, но даже они не смогли полностью скрыть удивление.

Наставник государства их понимал.

Ведь прошло меньше полугода с тех пор, как великий генерал отказался жениться на княжне. После такого-то события вполне разумно, что даже если эти двое не возненавидели друг друга