Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

— Дерево.

— Родовое?

— Может быть.

— Я могу посмотреть?

— Вы уже смотрите.

— Могу посмотреть внимательнее?

Он подумал. Потом убрал руку.

На листе было дерево.

Огромное. С чёрным стволом, белыми ветвями и маленькими птицами между ними. Под деревом стояли четыре фигуры. Две маленькие — Эйран и Мира. Мужчина с прямыми плечами — Рэйнар. Женщина рядом — Алиса. Он нарисовал её не как гувернантку у стены, а рядом с детьми. Мира держала её за руку. Эйран стоял ближе к отцу, но между ними не было расстояния, похожего на пропасть.

Алиса почувствовала, как сердце сжалось.

— Красиво, — сказала она.

Эйран нахмурился.

— Вы не всё видели.

Он повернул лист так, чтобы свет падал ниже.

Там, где у дерева должны были быть корни, тянулись цепи.

Тонкие, тёмные, переплетённые. Они уходили не в землю, а к маленькой башне на краю листа.

И каждая цепь была обмотана вокруг детского имени.

Ледяной бал и первая ложь

Цепи были тонкими, почти изящными.

Не грубые железные звенья, какими запирают ворота, а гибкие тёмные линии, похожие на корни, только слишком правильные, слишком намеренно сплетённые. Они обвивали детские имена так аккуратно, будто кто-то не хватал силой, а оформлял принадлежность.

Эйран.

Мира.

Каждое имя было написано детской рукой, но не детским чувством. Буквы вышли неровными, местами угловатыми, однако в них было столько страха и упрямства, что Алиса несколько секунд не могла поднять взгляд.

Под родовым деревом стояли четверо.

Рэйнар — высокий, прямой, почти без лица, только тень вместо глаз.

Мира — с птицей в руках.

Эйран — рядом с отцом, но чуть впереди, будто всё равно готов заслонить сестру.

И Алиса.

Она стояла ближе к детям, чем имела право после трёх дней в чужом мире. На рисунке Мира держала её за руку. Вторая рука Алисы была поднята к дереву, но не касалась ветвей. Как будто она хотела снять цепи и не знала, с какой начать.

— Ты видел это где-то? — спросила она тихо.

Эйран сразу положил ладонь на нижнюю часть рисунка.

— Нет.

Слишком быстро.

Мира, сидевшая на подоконнике рядом со своей стеклянной птицей, подтянула колени к груди.

— Он видел во сне.

— Мира, — глухо сказал мальчик.

— А что? Сны не запрещали. Пока.

Алиса не улыбнулась, хотя раньше могла бы смягчить тревогу шуткой. Сейчас не хотелось. Рисунок лежал между ними как письмо, написанное ребёнком тому взрослому, который наконец догадается не хвалить линии, а спросить, почему у дерева вместо корней цепи.

— Сны тоже можно не рассказывать, если не хочешь, — сказала она.

Эйран посмотрел на неё настороженно.

— А если хочу?

— Тогда я послушаю.

— И не побежите к отцу?

— Если в твоих словах не будет опасности для тебя или Миры — нет.

— А если будет?

Вот в этом был весь Эйран. Семь лет, тонкие плечи, угольный мелок на пальцах — и постоянная проверка границ, как у человека, которому слишком рано пришлось понять: каждое слово может стать ловушкой.

— Тогда я сначала скажу тебе, что не могу молчать, — ответила Алиса. — Не украду твой секрет за спиной.

Он задумался.

Мира слезла с подоконника и подошла к столу.

— Башня держит имена, — сказала она.

Эйран резко повернулся к ней.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Нет.

— Я слышала.

— От кого?

Девочка побледнела и прижала птицу к груди.

— Оттуда.

В галерее стало холоднее.

Не сильно. Тонкая ледяная дрожь прошла по стеклу в окне, и на секунду Алисе показалось, будто где-то в замке тихо стукнули. Один раз. Далеко. Почти неслышно.

Башня.

Алиса медленно положила ладонь на стол рядом с рисунком, не касаясь его.

— Сегодня мы больше не говорим о башне, — сказала она.

Эйран сжал губы.

— Потому что отец запретил?

— Потому что уже вечер, а страшные разговоры перед сном становятся слишком большими.

— Они и днём большие, — прошептала Мира.

— Знаю. Поэтому завтра мы найдём для них дневное место.

— Где? — спросил Эйран.

— Пока не знаю.

Он усмехнулся краешком губ. Не весело. Но почти как ребёнок, которому на мгновение позволили быть раздражённым, а не опасным.

— Вы часто не знаете.

— Зато честно.

Мира посмотрела на рисунок.

— А если цепи ночью вырастут?

— Мы уберём рисунок в ящик.

— Цепи умеют выходить из ящиков.

— Тогда положим сверху мою ужасную птицу. Она будет сторожить.

Девочка фыркнула. Эйран отвёл взгляд, но Алиса заметила, что его пальцы чуть разжались.

Она свернула рисунок только после того, как он сам кивнул. Плотная бумага сопротивлялась, будто цепи на ней действительно были настоящими. Алиса спрятала лист в нижний ящик стола в галерее, туда, где уже лежали пуговица, синяя лента и деревянный волк с отколотым ухом — первые маленькие доказательства того, что в этом крыле снова начали происходить обычные детские вещи.

Когда дети легли, Мира долго не отпускала её руку.

— Завтра будет тихий день? — спросила девочка.

Алиса не стала обещать.

За ужином леди Берта уже обронила, что утром прибудут первые гости перед Советом рода. В замке с полудня меняли ковры в парадных коридорах, протирали серебряные чаши с синим пламенем, приносили из кладовых зимние гирлянды из белых ветвей, а слуги говорили вполголоса и чаще обычного оглядывались на лестницы. В доме готовилось что-то большое, холодное и показное.

— Не совсем тихий, — сказала Алиса. — Но я буду рядом.

— Это не то же самое.

— Нет. Но иногда помогает.

Мира подумала и кивнула.

— Спокойных снегов, Алиса.

Она впервые сказала её имя без «госпожа».

Алиса погладила одеяло возле маленьких пальцев, но не коснулась самой девочки, пока та не потянулась. Только после этого осторожно сжала её ладонь.

— Спокойных снегов, Мира.

Эйран лежал в соседней комнате, дверь между спальнями оставили приоткрытой по новому правилу: если страх приходит ночью, не надо идти через тёмный коридор в одиночку. Он делал вид, что спит, но Алиса видела блеск глаз из-под опущенных ресниц.

— Спокойных снегов, Эйран, — сказала она с порога.

Он ответил не сразу.

— Если цепи выйдут из ящика, ваша птица первая убежит.

— Она трусливая, но преданная. Вернётся с подмогой.

Мальчик тихо хмыкнул.

Это был лучший конец дня, на